Развод. От правды не сбежать

Глава 20

Оксана

Мы садимся в углу маленького, шумного кафе, где запах свежемолотого кофе смешивается со сладким ароматом выпечки. Не знаю наверняка, но что-то мне подсказывает, что это место выбрано не случайно. Неподалеку учится Марина. От работы Влада далеко. Да и здесь вряд ли кто-то узнает жену Орлова и его дочь. Марина сидит рядом, её поза выражает скептицизм и готовность в любой момент подняться и уйти.

А напротив нас взволнованная Лида. Она не может усидеть на месте. Её пальцы барабанят по столу, она то и дело поправляет очки, которые съезжают на кончик носа. И её взгляд… он постоянно возвращается к Марине.

В её глазах странный огонёк и это не просто любопытство, а какое-то глубинное, почти болезненное волнение. Она смотрит на мою дочь так, будто видит в ней не просто человека, а ключ к чему-то очень важному.

— Так, спокойно, Лида, — шепчет она одними губами и делает глубокий вдох. — Не напортачь. Всё идёт по плану. Они согласились прийти. Теперь главное — их не спугнуть. И эта девочка… Марина. Она так похожа… на него. Такие же глаза…

— Чего? — глаза Марины округляются. — Ты в своем уме? Мам, где ты ее нашла?

— Прости, Марин. Я просто… просто волнуюсь и все это… все впервые и ты, и твоя мама. Сейчас. Пожалуйста, дай мне пару секунд, — тараторит она, не дав вставить мне ни слова.

Я не успеваю ничего сказать, как она прикрывает глаза, делает глубокий вдох, а потом открывает их, и ее взгляд становится нормальным.

— Я готова организовать вам выход в эфир, — выпаливает Лида, разрывая тягостное молчание. Её слова звучат громко, почти вызывающе, и несколько человек за соседним столиком оборачиваются. Она тут же съёживается. — Если… если вы готовы открыть карты. Рассказать свою версию. Правду.

Марина фыркает, прежде чем я успеваю что-то сказать.

— Как? Разве мой отец не прикрыл все двери? Не запретил всем каналам обсуждать эту тему?

Лида качает головой, и в ее глазах вспыхивает азарт охотника, нашедшего лазейку.

— Не совсем. Не все. Точнее, у меня есть один человек… продюсер на федеральном канале. Он уже одной ногой на пенсии. Ему терять нечего, а правду он любит больше, чем бонусы. Он готов рискнуть. Провести интервью в прямом эфире, в утреннее время. Когда все смотрят.

Она делает паузу, давая нам осознать масштаб.

— После того, как всё выйдет в эфир…, — она переводит взгляд на меня, и её лицо становится серьёзным, — ваш муж будет вне себя от ярости. Вам… вам стоит держаться от него подальше. На всякий случай. Чтобы он вам не навредил. И действовать. Без заминок.

— Это я могу себе представить, — сухо отвечаю я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Но буквально через пару часов, ему будет не до вас, — продолжает Лида, и в её голосе звучит странная уверенность. — Первое время. Он будет пытаться тушить “пожар”, чтобы сохранить свою драгоценную репутацию. Оправдываться, давить на канал, запускать контрпропаганду. У вас будет окно. Шанс подать заявление на развод, пока его внимание рассредоточено. Собрать свои вещи. Уйти. Не знаю, что вы еще хотите сделать, и не можете, пока он заламывает руки.

Она говорит чётко, логично, как полководец, излагающий план сражения. И в этом есть смысл. Гениальный и безумный одновременно.

И тут я задаю вопрос, который висит в воздухе с момента её появления.

— Лида, — говорю я, глядя прямо на неё. — Зачем тебе всё это? Зачем тебе рисковать? Ты как-то говорила, что это личное. Что это значит?

Она замирает. Словно кто-то взял и прямо здесь вылил на неё ушат ледяной воды. Вся её энергия, всё возбуждение мгновенно сходят на нет. Улыбка стирается с её лица, сменяясь маской боли. Её пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют. Она кусает нижнюю губу, и я вижу, как на ней проступает капелька крови.

— Я бы хотела вам рассказать, но не сейчас. Нельзя. Вы ещё не готовы это услышать. Вы и так на грани. А это… личное, — наконец выдыхает она, отводя взгляд в сторону. Её голос срывается. — Просто поверьте мне.

Я вижу, как ей тяжело. Вижу подлинное страдание в её глазах. Это не игра. Это что-то настоящее, глубоко спрятанное.

— Хорошо, — мягко говорю я, отступая. — Не буду давить.

Она кивает, с трудом переводя дух, и быстрым движением тыльной стороны ладони смахивает предательскую слезинку, выступившую на глазах. Она берёт себя в руки с усилием, которое видно невооружённым глазом.

— Так… вы согласны? — снова спрашивает она, и в её голосе слышна надежда.

— Да, — твёрдо отвечает Марина именно то, что хотела сказать и я. Её взгляд по-прежнему аналитический, но решение принято. — У нас всё равно нет других вариантов. Сидеть сложа руки — значит сдаться. А мы не сдаёмся.

Лида переводит взгляд на меня.

— А вы?

Я смотрю на эту странную, взволнованную девушку, которая предлагает мне оружие в моей войне.

— Да, — говорю я, и моё решение кристаллизуется, становясь твёрдым и неоспоримым. — Я согласна. Мой муж унизил и предал не только меня. Но и моих детей. Он перешёл черту.

Я вижу, как Лида снова отводит взгляд, и на её глаза снова наворачиваются слёзы. Но на этот раз она справляется с ними быстрее, с силой сжимая веки.

— Я знаю, — шепчет она так тихо, что я почти читаю это по губам.

Потом она делает глубокий вдох, вытирает лицо и снова превращается в собранного, хотя и взволнованного стратега.

— Тогда… тогда вам для начала нужна справка. Из больницы. О том, что вы полностью здоровы. И сделать её надо в ближайшее время, пока он не опомнился.

— Справка? — переспрашиваю я, не понимая.

— Да, — кивает Лида. — О том, что вы психически здоровы, и не стоите на учёте. Это… это укрепит ваши слова о вменяемости в глазах людей. После эфира он наверняка попытается выставить вас сумасшедшей. Нужно не допустить этого удара.

В её словах снова звучит эта леденящая прозорливость. Она думает на шаг вперёд. Как будто она уже проходила через что-то подобное. Как будто знает моего мужа если не лучше меня самой, то примерно так же.