Развод. От правды не сбежать

Глава 21 

Оксана

Мы с Мариной только переступили порог, ещё не сняв верхнюю одежду, как за нашей спиной снова открывается дверь. Лязг замка заставляет нас обеих вздрогнуть и обернуться.

В проеме стоит Влад. И он держит за руку того самого мальчика. Того, чье лицо я видела на экране телевизора. В жизни он кажется ещё меньше. Совсем хрупкий, в дорогом, но как-то безвкусно одетом костюмчике.

Влад, без единого слова, властным жестом заводит ребёнка в прихожую. Сумка выскальзывает из ослабевших пальцев Марины и с глухим стуком падает на паркет. Я молчу. Воздух вышибает из лёгких. Слова застревают в горле колючим комом.

Влад смотрит поверх наших голов, его взгляд пустой, как у робота, выполняющего программу.

— Он будет жить здесь. Оксана, с этого дня ты его мать. И ты будешь о нём заботиться.

Внутри всё закипает. Гнев, жгучий и слепой, поднимается к горлу, готовый вырваться наружу криком, проклятиями. Но мой взгляд падает на мальчика. Он жмется к косяку двери. Его глаза, огромные и испуганные, бегают по незнакомой обстановке. Я вижу следы слез на его щеках. Он напуган. И я молчу. Сдавленно глотаю свою ярость.

Влад, не удостоив нас больше ни словом, ни взглядом, грубо подталкивает мальчика в сторону гостевой комнаты.

— Вот твоя комната. Привыкай.

Он говорит это с тем же выражением лица, с каким отдает обычно приказ секретарше. Будто перед ним не живой ребёнок, а очередной предмет интерьера, который нужно поставить на свое место. И уходит, оставив нас в гробовой тишине прихожей.

И где же его “непреодолимая тяга к сыну”? Где его “желание иметь наследника”?

Всё это оказалось ложью. Ребёнок стал очередной картинкой, необходимой ему для поддержания имиджа. И сейчас, видимо, эта картинка требовалась здесь, в стенах нашего дома.

Я делаю шаг в сторону гостевой комнаты, и Марина тут же хватает меня за локоть. Её пальцы мертвой хваткой впиваются в мою руку.

— Мам, ты чего? Разговаривать с ним будешь? — она шипит, её глаза полны негодования. — Да это же бред! Выстави его за дверь! Скажи отцу, чтобы забрал своё… своё приобретение!

— Ты с ума сошла? — тихо, но чётко отвечаю я, высвобождая руку. — Это ребёнок. Просто ребёнок.

Я смотрю на приоткрытую дверь и понимаю, что должна бы ненавидеть этого мальчика. Должна бы видеть в нём воплощение всего своего горя. Но я не могу. Виноват в этом не он. Виноват мой муж. Его холодный, расчётливый цинизм. И если уж злиться, то только на него.

Я тихо, почти беззвучно вхожу в комнату.

Мальчик сидит на краю огромной, чужой ему кровати, подобрав под себя ноги. Он не смотрит на меня, его взгляд прикован к узору на ковре. Весь его вид, сгорбленные плечи, опущенная голова, кричит о растерянности, страхе и глубокой печали.

Я медленно подхожу и сажусь на кресло напротив, стараясь не делать резких движений.

— Меня зовут Оксана, — говорю я как можно мягче. — А тебя? — он молча сжимается ещё сильнее. — Я не буду тебя ругать, — продолжаю я. — И никому не дам тебя в обиду. Ты здесь, потому что твой папа привел тебя сюда силой?

Он медленно, почти незаметно кивает, всё так же глядя в пол.

— Хочешь, я принесу тебе чай? Или сок? Ты, наверное, устал.

— Не хочу, — слышится тихий, прерывистый шёпот.

Мы сидим в тишине несколько минут. Я даю ему время привыкнуть к моему присутствию.

— Расскажешь почему ты здесь? — наконец спрашиваю я. — Ты же не хотел сюда идти?

Он поднимает на меня глаза. Они полны слез.

— Папа… он забрал меня от мамы. Силой. Она плакала. И я плакал.

Сердце сжимается от боли. Не только за себя. За этого малыша. За его мать.

— Слушай, — я наклоняюсь к нему. — Я могу записать то, что ты сейчас сказал? На диктофон.

Он пугается, прижимается к изголовью кровати, обнимая колени.

— Зачем?

— Чтобы тебя вернули к маме. Ты же этого хочешь? Ты же поэтому плакал?

Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу слабый проблеск надежды сквозь страх. Он медленно кивает, и я быстро включаю запись на телефоне.

— А можно я спрошу, как зовут твою маму? И где она работает?

— Мама…, — его голосок крепнет, когда он говорит о ней. В нём слышится столько любви и нежности, что мне снова становится больно. — Её зовут Алиса. Она работает в баре. “У Джона”. Это недалеко от нашего дома.

Он рассказывает о ней. О том, как она смеётся. О том, как они вместе смотрят мультики по вечерам. О том, что она много работала, чтобы купить ему новый рюкзак и красивую форму для школы. Его слова льются бессвязным, но искренним потоком.

И у меня закрадывается сомнение. Влад же, по его словам, “дал сыну всё”. Отдал в лучшую школу, обеспечил.

— А… а папа помогает вам? — осторожно спрашиваю я.

Мальчик опускает голову.

— Да, но мама не просит у него ничего. Она говорит…, — он замолкает, подбирая слова, — мама говорит, что она работает, чтобы папа больше не приходил.

— Почему? — шепчу я.

— Она не любит его, — просто говорит он.

Передо мной вырисовывается совсем другая картина. Не история о расчётливой любовнице, родившей наследника для влиятельного покровителя. А история о женщине, которую силой втянули в свою игру. Которая пытается отгородиться. И чьего ребёнка отобрали как вещь.

Я смотрю на этого напуганного, одинокого мальчика и понимаю, что у меня в руках оказалось не просто доказательство, что он не мой. У меня оказалось доказательство его собственной трагедии.

— Слушай, — снова говорю я, опускаясь перед ним на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. — А можно я возьму у тебя пару волосиков? Совсем немного.

Он смотрит на меня с недоумением, но, видя, что я не причиняю ему вреда, снова кивает. Я осторожно, чтобы не сделать ему больно, выдергиваю несколько светлых волосков с его головы и заворачиваю их в салфетку. Это моя страховка. Моё оружие.

— Всё будет хорошо, — говорю я ему, вставая. — Я обещаю. Я постараюсь сделать так, чтобы ты как можно скорее вернулся к маме.