Развод. Первая любовь моего мужа

9

Между нами плотный слой тишины.
Такой густой, что кажется, если протянуть руку, можно нащупать его пальцами.

Даже квартира как будто затаилась в ожидании нашего следующего разговора. Пол не скрипит, а тиканье часов, наоборот, кажется слишком громким, словно напоминает о времени, которое Игорь попросил для раздумий.

Он просыпается ближе к вечеру. Я слышу, как открывается дверь спальни, как он шаркает по коридору. Выходит помятым, серым, измученным, будто сон не дал ему ни отдыха, ни ответов.

Я развешиваю бельё в ванной, поворачиваюсь к Игорю, но не собираюсь ничего говорить. Жду его слов.

Он бросает на меня взгляд. Короткий, колючий. Морщится.
– Не сейчас, Кира! – Голос хриплый, раздражённый.

Это, пожалуй, самое обидное – то, что он заранее от меня защищается. От слов, которые я ещё даже не произнесла.

Я продолжаю развешивать бельё. Медленно. Аккуратно, не делая резких движений. Как будто от этого зависит, рухнет ли всё окончательно или останется стоять.

Игорь так и стоит в коридоре, опустив голову, словно завис. Как будто уснул на ходу или застрял в собственных мыслях.

Я смотрю на его сутулую спину и вдруг понимаю, что никогда раньше не видела его таким потерянным. И никогда не думала, что именно я буду тем человеком, от которого он закрывается.

Он долго молчит.
Потом говорит, всё так же не поднимая головы:

– Я не в себе сейчас, Кира. Не дёргай меня, ладно? – Делает резкий вдох, будто собирается с силами. – Мне надо привести в порядок мысли и разобраться в себе. А то наломаю дров, а потом буду подыхать от последствий.

Эти слова звучат почти как оправдание тому, что он может сделать дальше. Как заявление, что в данный момент он не отвечает за свои поступки.

Как удобно…

Я молчу, но не потому, что мне нечего сказать. А потому, что понимаю: любое слово сейчас будет лишним.

Игорь идёт на кухню, делает себе кофе и закрывается в гостиной. Там он остаётся весь день.
Там же и спит.

Я не знаю, что он ест и ест ли вообще.

Иногда я слышу, как он ходит по комнате, как скрипит диван, как включается и выключается свет.

Ловлю себя на странной мысли: муж здесь, но его как будто уже нет, потому что наше «и в горести, и в радости» сломано. Игорь закрылся от меня, ушёл в тишину и велел мне не мешать. Он лелеет свой кризис и не задумывается, как больно мне сделал. Как мне мучительно плохо в одиночестве за закрытой им дверью.

Я не трачу день зря, мне тоже есть о чём подумать.

О себе.

До этого я думала о муже. Сквозь боль и обиду пыталась понять, как ему непросто, но теперь наложила запрет на эти мысли.

Я думаю о себе.
О том, какой я была восемь лет назад. Как смеялась громче, злилась честнее, хотела большего. И о том, когда именно я решила, что быть «хорошей женой» важнее, чем быть живой женщиной.

И впервые за весь этот день я ловлю себя не на желании удержать, а на желании жить честно. Жадно. Требовать всего, о чём я мечтаю, а не довольствоваться компромиссом. Если придётся это делать в одиночестве, то пусть так и будет. Мне никогда не было скучно наедине с собой.

На следующее утро я собираюсь на работу и одновременно прислушиваюсь к шорохам за дверью гостиной. Не потому, что жажду поговорить с прячущимся от меня мужем. Просто знаю, что он сегодня уедет на сутки, у него ежемесячная выездная встреча начальства филиалов с головным офисом фирмы.

Игорь выходит из гостиной, глядя себе под ноги. Небритый, усталый. Непонятно, спал он или нет.

Глубинная часть меня, где живёт любовь к этому мужчине, требует, чтобы я о нём позаботилась. Накормила, приласкала. Посочувствовала его бедам.

Одёргиваю себя и отхожу на шаг.

Муж одевается, собирает сумку, проверяет телефон. Все движения выверенные, привычные.

– Я уезжаю, вернусь завтра, – говорит, как будто это не очевидно. Потом поднимает на меня уставший, пустой взгляд. – Последние сутки были непростыми для меня, но я понял кое-что очень важное. Я был неправ, Кира. Ты изумительная женщина.

На мгновение мне кажется, что он добавит что-то ещё, очень важное.

Но он уходит.

Дверь закрывается.