Развод по-американски. Днк свободы

Пролог

Тум-тум… тум-тум… Что это стучит? Голова? Нет. Где-то ниже… в животе… Там пустота. Странная, ноющая пустота. И холодно. Почему мне так холодно?

— Алина? Алина, ты слышишь меня?

Я с трудом разлепляю веки. Перед глазами всё плывет. Белый потолок, белые стены. Запах лекарств. Больница.

— Джон? — Мой голос звучит как чужой, хриплый и слабый. — Что... что случилось? Ребенок... где наш ребенок?

Джон стоит в дверях. Он не подходит к кровати. В руках у него синий больничный конверт. Он мнется на пороге, и мне кажется, что я вижу, как дрожит его челюсть. Он зол? Почему он зол?

— Ты спрашиваешь про ребенка? — его голос звенит, как натянутая струна. — Вот, полюбуйся. Это то, что извлекли из тебя.

Он подходит рывком и почти бросает конверт мне на грудь. Я инстинктивно подхватываю его, чтобы сверток не упал. Заглядываю внутрь.

Мир на секунду останавливается. А потом начинает вращаться в другую сторону.

— О, Господи... — шепчу я, глядя на крошечное личико. — Какой... какой он красивый... вот только…

Я не успеваю закончить, потому что муж жестко перебивает меня.

— Красивый?! — Джон взрывается. Он нависает надо мной, и я вижу, как бешено пульсирует жилка у него на виске.

— Ты называешь это красивым?! Алина, посмотри на него! Посмотри на нас! Он черный! Этот ребенок черный, Алина!

— Я... я вижу… Ты просто не дал мне договорить, — я смотрю на малыша, на его темную кожу, на курчавый пушок на головке. Он сопит во сне и смешно морщит носик. Мое сердце пропускает удар.

— Но... Джон, это какая-то ошибка. В больницах иногда путают...

— Ошибка?! — он выхватывает у меня конверт и тычет им мне в лицо.

— Вот бирка! Читай! Фамилия, дата, вес! Его вытащили из тебя! Я сам, своими глазами это видел! Я стоял за стеклом, когда тебе делали кесарево! Никакой ошибки! Это твой ребенок, Алина! Мать твою!

Он отворачивается, делает шаг назад и снова наклоняется надо мной и пытается схватить ребёнка. От этого резкого движения внутри всё пронзает острой болью. Швы.

— Не смей так обращаться с ним! — кричу я, прижимая сына к груди, так чтобы муж не смог забрать его у меня. Джон сейчас в таком состоянии, что может сотворить с ребенком все, что угодно. Я не могу это позволить. — Он маленький, Джон! Приди в себя! Он не такой, как ты!

— Не такой, как я? — Джон смеется, но в смехе нет веселья. — Да он на меня абсолютно не похож! Это позор, Алина! Ты понимаешь? Что скажут мои родители и вся наша родня? Что скажут в моем офисе? В высшем обществе, в котором мы состоим?! Моя жена родила чернокожего ребенка! Нагуляла от кого-то! С кем ты мне изменяла?!

— Успокойся! Дай мне подумать! Этого не может быть! Я никогда... У меня никого не было, только ты!

— Не было? — он наклоняется ко мне, и его лицо искажает гримаса отвращения.

— А это что тогда? Дар Духа Святого? Хватит врать! Я всё знаю про тебя! И про твоего учителя Английского Мартина! Говорят, у них у всех большие…. Решила попробовать?! Тебе понравилось, да?!

— Мартина? Джон, ты с ума сошел! Мартин просто мой учитель, и у него лысина на полголовы!

— А, по-твоему, если лысина, то все, импотент? — он выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз с такой ненавистью, что мне становится страшно.

— Я требую развода, Алина. Немедленно. Я подаю на развод и на оспаривание отцовства. Я не собираюсь растить чужого выродка.

Слезы душат меня. Я смотрю на сына. Он такой беззащитный. Он открывает глаза на секунду… мутные, новорожденные, но такие огромные и бездонно-темные. Смотрит на меня. И мой мир схлопывается до размеров этого больничного конверта.

— Джон, пожалуйста... — шепчу я, но он уже у двери.

— Я пришлю адвоката. Прощай, Алина.

Дверь хлопает. В палате повисает звенящая тишина, нарушаемая только моими всхлипами и тихим сопением малыша. Я смотрю на него, на его темные пальчики, сжатые в кулачки.

— Кто же ты такой, маленький? — шепчу я, касаясь губами его лба.

— И откуда ты взялся на мою голову?

Он чмокает губками во сне. И тут я замечаю то, чего не заметила в шоке сначала. У него на запястье, под больничной биркой... маленькое родимое пятно. В форме полумесяца. Точно такое же, как у меня на спине. И у моей мамы. И у бабушки.

— Это просто невозможно... — застываю я.