Развод по-итальянски

Глава 1. На птичьих правах

В Италии даже несчастье умело быть красивым. Оно просыпалось вместе с городом, когда за ставнями медленно светлело, и тонкая золотая полоска ложилась на пол нашей кухни — старый, терракотовый, весь в трещинках, будто кто-то когда-то уронил на него солнце, и оно разбилось. Мое несчастье пахло кофе из соседнего окна, мокрым камнем после ночного дождя, теплым хлебом из пекарни на углу и жасмином, который цеплялся за облупленную стену напротив нашего дома. Если смотреть только в окно, можно было подумать, что жизнь удалась.

Узкая улица Лукки еще не проснулась окончательно. Внизу старик синьор Бартоли поднимал металлическую решетку своей лавки, ворча на замок, как на непослушного внука. Чуть дальше женщина в темно-зеленом пальто выгуливала двух белых собак, похожих на облака, упавшие на поводки. За крышами домов, за старой кирпичной стеной города, виднелось бледное тосканское небо — такое нежное, что на него было больно смотреть слишком долго.

Я стояла босиком посреди кухни и считала деньги.

Тридцать евро в кошельке. Еще восемьдесят семь — на карте, если заказчик из Милана наконец оплатит перевод буклета про выставку керамики. Двадцать пять — в коробке из-под печенья, спрятанной за пакетом гречки в верхнем шкафу. Маттео никогда туда не заглядывал. Он вообще считал, что русская еда существует где-то между варварством и тоской, а готовить это святая обязанность женщины.

— Мам, — сказала София из комнаты. — Я не хочу эту кофту. Она колется.

Я закрыла кошелек и машинально улыбнулась, хотя дочь меня не видела.

— Она не колется, она просто теплая.

— Она колетеплится.

Я выдохнула почти смеясь. У Софии был особенный талант — придумывать слова, от которых мне одновременно хотелось плакать и жить дальше.

— Тогда надень розовую. Но быстро, пожалуйста. Мы опаздываем.

— Папа повезет?

На этой фразе кухня будто стала холоднее.

Я посмотрела на дверь спальни. Она была закрыта. Из-за нее не доносилось ни звука, хотя будильник Маттео звонил уже дважды. Он умел спать сквозь все: через звонки, детские просьбы, мои попытки поговорить, собственные обещания. Только не через то, что касалось его работы, репутации и людей, перед которыми он хотел казаться безупречным.

— Нет, солнышко. Сегодня мы пойдем пешком.

— Но у меня рисунок большой.

Я подошла к столу, где лежал свернутый ватман. На нем София нарисовала нашу семью. Я узнала себя по длинным каштановым волосам и синему платью. Себя она всегда рисовала рядом со мной, чуть наклоненной, с большими руками. Маттео стоял отдельно, у края листа, высокий, тонкий, в черном костюме. Между нами был дом с красной крышей. Только почему-то у дома не было двери.

Я провела пальцем по бумаге.

— Я понесу рисунок.

— Осторожно, там папа.

Я задержала дыхание.

— Папа?

— Ну да. Я его долго рисовала. Он все время получался сердитый.

В спальне скрипнула кровать. Я быстро свернула ватман, словно он был не детским рисунком, а уликой.

Маттео вышел через несколько минут. В белой рубашке, еще не застегнутой у горла, с влажными темными волосами и лицом человека, которого мир уже успел разочаровать с самого утра. Он был красив. Это было самым обидным. У него была та спокойная итальянская красота, которую любят снимать в черно-белых фильмах: прямой нос, тонкие губы, тень щетины, внимательные глаза, способные за секунду стать ласковыми — если рядом был кто-то посторонний.

Когда-то в Москве я думала, что эти глаза видят меня насквозь. Теперь я знала: они просто хорошо выбирали, что не замечать.

— Кофе есть? — спросил он по-итальянски.

— В кофеварке.

Он подошел к плите, поднял крышку моки и поморщился.

— Ты опять сделала слишком слабый.

Я промолчала. За семь лет брака я научилась отличать претензии, на которые нужно отвечать, от тех, которые были просто утренней гимнастикой его раздражения.

Маттео налил кофе в маленькую чашку, сделал глоток и поставил ее на стол так резко, что блюдце звякнуло.

— Сегодня вечером я буду поздно. У нас встреча с профессором Ринальди и людьми из фонда.

— Ты говорил, что заберешь Софию из школы.

Он посмотрел на меня так, будто я попросила его перенести Дуомо на соседнюю улицу.

— Анна, я же сказал: встреча.

— Но у меня созвон в пять. Новый заказчик. Я предупреждала тебя три дня назад.

— Значит, перенесешь.

— Я не могу каждый раз переносить работу.

Он усмехнулся. Не громко. Даже почти мягко. Маттео никогда не повышал голос сразу. Он умел сначала сделать больно тихо.

— Работу?

Это слово он произнес по-русски. С легким акцентом, растянув гласную, будто пробовал на вкус что-то сомнительное.

— Да, работу, — сказала я.

— Анна, пожалуйста. Не начинай утром драму. Твои маленькие переводы не являются карьерой. Это хобби, которое иногда приносит деньги на кремы и детские заколки.