Развод по русски! Счастливо жить не запретишь.

Глава 1

Зеркало в золоченой раме беспристрастно отражало результат двухчасовой работы: безупречный тон кожи, высокая прическа, в которой не выбился ни один волосок, и платье цвета пыльной розы, стоившее как годовой бюджет небольшого провинциального музея. Я смотрела на женщину в отражении и не узнавала её. Эта холеная дама была витриной успеха Андрея Павловича Воропаева, его главным инвестиционным проектом, его «лицом».

Мой диплом искусствоведа пылился в нижнем ящике комода уже двадцать один год — ровно столько, сколько длился наш образцово-показательный брак. Андрей считал, что работать должна только голова в его офисе, а моя задача — сиять на приемах и вовремя менять шторы в нашей гостиной в «Изумрудных тенях».

— Марина, ты готова? Мы опаздываем на пятнадцать минут, — голос мужа донесся из прихожей. Густой, уверенный, не терпящий возражений.

Я в последний раз взглянула на свои ноги в туфлях от Jimmy Choo. Кожа ремешков впивалась в подъемы, обещая кровавые мозоли уже через час. Но Андрей любил именно эти лодочки. Они делали мои ноги бесконечными, а походку — летящей.

— Иду, Андрей, — отозвалась я, натягивая дежурную улыбку, как обязательную часть вечернего туалета.

В холле он обдал меня запахом дорогого парфюма и выдержанного коньяка. Андрей выглядел идеально: смокинг сидел на нем так, словно он в нем родился. Он окинул меня коротким, сканирующим взглядом, проверяя, всё ли соответствует его стандартам качества.

— Серьги надень с жемчугом, те, что я дарил на двадцатилетие свадьбы. Эти слишком мелкие, — распорядился он, даже не касаясь меня губами в знак приветствия.

— Но жемчуг не подходит к этому вырезу…

— Марина, — он чуть приподнял бровь, и в этом жесте было всё: и его превосходство, и моё право не иметь собственного мнения. — Надень жемчуг. На благотворительном аукционе будут люди из мэрии. Ты должна выглядеть солидно, а не как восторженная студентка.

Я молча вернулась в гардеробную. Переодела серьги. В ушах возникла тяжесть, зеркальная копия той тяжести, что осела у меня в груди.

Поселок «Изумрудные тени» встретил нас шелестом шин по идеально ровному асфальту и запахом свежескошенной травы. Весенний вечер был теплым, почти ласковым, но я зябко куталась в палантин. Наш сад, мимо которого мы проезжали, выглядел уныло: старые, пожелтевшие туи, которые Андрей запрещал вырубать, потому что они «создавали объем», и пустые клумбы.

— Нам нужно вызвать садовника, Андрей. Сад в запустении, — рискнула я нарушить тишину в салоне автомобиля.

— Сад — это просто фон, Марина. Купи пару новых вазонов с петуниями и успокойся. У меня сейчас сделка века на кону, мне не до твоих лютиков, — бросил он, не отрываясь от экрана смартфона.

Благотворительный вечер проходил в местном клубе — пафосном строении из стекла и бетона. Стоило нам войти, как нас тут же взяли в кольцо.

— Мариночка! Выглядишь… мужественно! — Жанна, моя «лучшая подруга» и по совместительству главная язва поселка, возникла рядом, обдавая ароматом слишком сладких духов. Её рыжие волосы горели в свете софитов, а в глазах-рентгенах читалось нескрываемое любопытство. — Жемчуг? Опять? Андрей Павлович консервативен, как британский лорд.

— Добрый вечер, Жанна. Андрей считает, что классика всегда уместна, — ответила я, чувствуя, как левое плечо сводит от напряжения.

— Ну-ну, — Жанна пригубила шампанское и наклонилась к моему уху. — Ты только не нервничай, дорогая, но твой Андрей сегодня какой-то подозрительно одухотворенный. Ты его чем-то кормишь особенным или он просто нашел новый источник вдохновения?

Я проследила за её взглядом. Андрей стоял у окна. Он читал что-то в телефоне, и на его лице блуждала мягкая, почти детская улыбка. Так он не улыбался мне уже лет десять. Это не была улыбка победителя или жесткого бизнесмена. Это была нежность. Настоящая, нефильтрованная. Она обожгла меня сильнее, чем если бы он ударил меня на глазах у всех.

— Наверное, Полина прислала фото из Лондона, — предположила я, хотя знала: наша дочь звонит отцу только когда ей нужны деньги на новый проект.

Полина училась в Лондоне уже три года. Ей было двадцать, и она была единственным, что еще связывало нас с Андреем, кроме общей недвижимости и двадцати одного года привычки.

— Полина? — Жанна хохотнула, заметив, как я вздрогнула. — Ой, Марин, не будь такой наивной. Твоя дочь — кремень, она в отца. А эта улыбка… Она про другое. Иди, тебя зовут на сцену. Твой выход, королева аукциона.

Я вышла к микрофону на негнущихся ногах. Свет софитов ослепил, на мгновение спрятав лица людей. Я начала говорить — ровно, профессионально. Здесь, на сцене, я чувствовала себя в безопасности. Картины не лгали, вазы не заводили любовниц. Я была хороша, и я это знала.

Но мой взгляд то и дело возвращался к Андрею. Он сидел в первом ряду, но не смотрел на меня. Его телефон продолжал вибрировать в руках, и он то и дело опускал глаза к экрану, пряча всё ту же странную улыбку.

Обратно мы ехали в молчании. Андрей был доволен вечером, он насвистывал какой-то мотив, который я никогда раньше от него не слышала. Веселый, легкомысленный мотив.

— Ты сегодня была молодец, Марин. Платье удачное, — бросил он, когда мы зашли в дом. — Я в кабинет, нужно почту проверить. Ложись, не жди меня.

Он быстро чмокнул меня в щеку — мимоходом, как мебель — и скрылся за дверью кабинета. Я слышала, как щелкнул замок. Раньше он никогда не запирался.

Я поднялась в нашу спальню, скинула туфли. Ноги горели. На подъемах красовались багровые полосы. Я смотрела на них и чувствовала какую-то странную, отупляющую боль, которая поднималась выше, к самому сердцу.

Мне нужно было выпить воды. Я спустилась вниз, стараясь не шуметь. В прихожей на банкетке лежал пиджак Андрея — он бросил его там, торопясь в кабинет. Из внутреннего кармана виднелся край белого конверта.

Я подошла к пиджаку. Рука дрожала, в висках набатом била кровь. Я вытянула конверт, ожидая увидеть любовную записку или счет из ювелирного бутика. Но конверт был пуст — лишь тонкая полоска бумаги, пахнущая типографской краской. Зато на самом дне кармана я нащупала что-то тяжелое, холодное и угловатое.