Развод по-умному: Сапожник без Сапог

Глава 1. Чужой праздник

— …объявляю вас мужем и женой!

Слова слетают с моих губ легко, почти беззвучно, как выдох. Губы сами собой растягиваются в профессиональной, отработанной годами улыбке. Номер семь. «О двух половинках, что искали друг друга в огромном мире и наконец обрели своё целое». Одна из самых востребованных речей. Молодожёны её любят.

Я смотрю на них — совсем юных, восторженных, немного напуганных. Невеста, хрупкая девочка в платье, похожем на безе, сжимает тоненькими пальцами букет так, будто это спасательный круг. Жених, коротко стриженый парень в костюме, который ему явно великоват в плечах, стоит навытяжку, словно на экзамене. Он то и дело сглатывает, его кадык нервно дергается.

Они смотрят друг на друга с таким обожанием, с такой всепоглощающей нежностью, что мне на секунду становится не по себе. Словно я подглядываю в замочную скважину за чем-то слишком интимным, слишком настоящим для этих казенных стен с облупившейся позолотой.

Мой взгляд скользит выше, к потолку. У самой люстры, там, где лепнина изображает пухлых амурчиков, расползлась едва заметная трещинка. Паутинка. Надо будет сказать Романычу, нашему завхозу. А то ведь и правда, посыплется штукатурка на чью-нибудь счастливую голову в самый торжественный момент. Испортит кадр.

— Можете поздравить друг друга, — командую я, возвращая улыбку на место.

Жених неловко, как-то по-медвежьи, обнимает свою молодую жену. Она смеется, запрокинув голову. В зале раздаются аплодисменты. Я делаю шаг назад, в тень, становясь частью интерьера. Моя работа на сегодня почти окончена. Последняя пара.

Ноги гудят. Чёртовы туфли, купленные три года назад по случаю другого юбилея — у начальника отдела, — снова доказали свою коварность. Выглядят прилично, но через пару часов превращают ступни в пыточный инструмент. Я мысленно обещаю себе, что завтра же приду на работу в старых, разношенных, и плевать, что у них слегка сбит носок.

Марш Мендельсона, старая, дребезжащая запись. Гости, шурша нарядами, устремляются к выходу. А я думаю о мраморном стейке, который утром обошелся мне почти в четверть зарплаты. И о бутылке «Кьянти», припасенной с прошлого Нового года. Сегодня двадцать лет. Двадцать лет, как мы с Леонидом вышли из точно такого же зала, только в другом городе. Я тогда была в простом белом платье, которое мне сшила мама, и чувствовала себя королевой. Лёнька нес меня на руках до самой машины.

— Анжела Викторовна, вы сегодня великолепны! — говорит мне на выходе мать невесты, полная женщина в ярком люрексовом платье. — Так проникновенно говорили, я аж прослезилась.

— Это моя работа, — улыбаюсь я ей в ответ. Улыбка номер три, «благодарная и скромная».

Когда зал пустеет, я наконец позволяю себе расслабиться. Прикрываю на секунду глаза. Тишина. Больше никаких счастливых лиц, никаких клятв, никаких пьяных родственников. Я снимаю туфли прямо здесь, посреди зала, и блаженно вытягиваю ноги. Какое счастье.

— Закончила, Катышкова? — в дверях появляется Вайнона, моя коллега и единственная подруга. Бойкая, громкая, с огненно-рыжим каре и неизменной алой помадой. — Вид у тебя, будто ты не пары женила, а вагоны разгружала.

— Примерно так и есть, — вздыхаю я, подбирая туфли. — Последние были такие восторженные, что у меня от их счастья зубы свело.

— Ой, не язви. Работа у нас такая. Пойдем, я торт принесла, «Сказку». Отметим конец недели.

— Не могу, Вайнона. Спешу.

Я ковыляю в наш маленький кабинет, где мы переодеваемся. Быстро стягиваю строгий синий костюм, который уже ненавижу, и облачаюсь в любимые джинсы и мягкий свитер. Собираю волосы из тугого пучка в небрежный хвост. Всё, теперь я не Анжела Викторовна, регистратор браков. Теперь я просто Анжела. Женщина, которая очень хочет домой.

— А что за спешка? — Вайнона заходит следом, уже наливая себе чай. — Сын из армии вернулся, что ли?

— У нас сегодня дата, — говорю я, натягивая удобные балетки. — Двадцать лет.

Вайнона присвистывает.

— Ого! Солидно. Ну, тогда понятно. Тогда беги, конечно. Лёнька твой, небось, фейерверк под окнами готовит! — она подмигивает мне. — Мужик он у тебя творческий, должен был расстараться.

Я слабо улыбаюсь. Творческий. Это правда. Вот только его творчество в последние годы направлено куда-то не в ту сторону.

— Посмотрим, — уклончиво отвечаю я и, подхватив сумку, выхожу из кабинета. — До понедельника!

На улице сыро и промозгло. Ноябрь в нашем городе всегда такой — серый, тоскливый, безрадостный. Низкое небо давит на плечи, мелкий холодный дождь сечет лицо. Я поднимаю воротник плаща и ускоряю шаг.

Мысль о сюрпризе, подкинутая Вайноной, против воли пускает корни в сознании. А вдруг? Вдруг он и правда что-то приготовил? Двадцать лет — это не девятнадцать и не восемнадцать. Это рубеж. Может, он заказал столик в «Старом парке», где мы отмечали первую годовщину? Или, может…

Я достаю телефон. Пропущенных нет. Набираю его номер. Длинные, протяжные, безнадежные гудки. Один, второй, третий… После пятого я сбрасываю вызов. Лёгкое раздражение, такое привычное, колет под ребрами. Опять увлекся. Сидит в своей коморке, которую называет студией, обрабатывает очередную «гениальную» фотосессию, и весь мир для него перестал существовать.

Нет, так нельзя. Нельзя накручивать себя. Я же знаю его. Он просто заработался. Чтобы сюрприз был лучше. Я сама так решила. Я убираю телефон в карман. Он просто хочет, чтобы я пришла, а там — свечи, ужин, цветы… Он ведь может быть романтичным, когда захочет. Правда, в последний раз он хотел этого лет пять назад, когда ему срочно понадобились деньги на новый объектив, но ведь это неважно.

Автобус, набитый усталыми людьми, везет меня в наш спальный район. Я смотрю в запотевшее окно на проплывающие мимо огни витрин, на спешащих прохожих, и чувствую себя отделенной от них всех невидимым стеклом. У них своя жизнь, у меня — своя. Сегодня в моей жизни должен быть праздник. Я почти верю в это.

Мой дом. Мой подъезд. Мой этаж. Сердце почему-то стучит немного быстрее обычного. Глупость какая. Я достаю ключи. На секунду замираю у двери, прислушиваясь. За дверью тихо.