Развод по-взрослому

Глава 1

АЛИНА

Я держу на руках нашего малыша — он такой крошечный, тёплый, пахнет детской присыпкой и чем‑то неуловимо сладким, как будто сама невинность имеет свой аромат. Его крошечные пальчики обхватывают мой палец, и на секунду всё вокруг замирает. Мир становится простым и правильным.

Мы в нашей гостиной — той самой, где ещё полгода назад планировали каждую деталь с Павлом. Светло‑бежевые стены, кремовый диван с пледом в клетку, книжные полки, заполненные сувенирами из наших коротких поездок. На подоконнике — горшок с китайской розой, которую я так старательно выращивала, мечтая, что наш дом будет полон жизни, как и этот цветок. Рядом с горшком — фото в рамке: мы с Павлом на море, смеёмся, волосы развеваются на ветру. Тогда всё казалось таким лёгким…

— Улыбнись, — Павел поднимает телефон, прищуривается, нацеливаясь на нас. — Раз, два…

Я улыбаюсь, прижимаю сына ближе. Павел делает снимок, кивает одобрительно. Он сегодня в своей любимой серой футболке, рукава закатаны, открывая загорелые предплечья с тонкими тёмными волосками. Волосы слегка растрёпаны — он вечно забывает расчесаться после душа. Его лицо почти такое же, как раньше, но что‑то неуловимо изменилось. Взгляд стал более отстранённым, а улыбка — будто приклеенной.

Павел подходит, целует меня в щёку — машинально, будто по привычке. Его губы тёплые, но в глазах… В глазах он где‑то далеко. Взгляд скользит мимо меня, будто я — просто фон для этого фото.

«О чём ты думаешь?» — хочу спросить я, но сдерживаюсь. Зачем портить момент? Может, устал на работе. Может, просто задумался.

Но внутри что‑то сжимается. Это не просто усталость. Это что‑то другое, холодное и колючее, что поселилось между нами в последние недели. Я пытаюсь отогнать эту мысль, но она, как назойливая муха, снова и снова возвращается. Нужно жужжит и мешает жить спокойно.

— Красивый кадр получился, — говорю я, заглядывая в экран. Малыш на фото — ангел, я — счастливая мать, ты как любящий отец идеально поймал это. Идеальная картинка.

Он кивает, убирает телефон в задний карман джинсов.

— Пойду на кухню, возьму воды.

Когда он уходит, я опускаюсь в кресло у окна. Солнечный луч пробивается сквозь тюль, рисует на полу золотистую дорожку. Я качаю сына, вдыхаю его запах — и вдруг взгляд невольно цепляется за подушку на диване. На ней тёмный длинный волос. Не мой. Мои — светлые, почти белые, а этот — чёрный, блестящий, будто шёлковый.

Сердце бешенно закончилось в моей груди. Ладони становятся влажными. Дыхание сбивается, будто кто‑то резко ударил в грудь.

«Это ничего не значит, — убеждаю я себя. — Может, парикмахер был, или… или он на работе зацепил. Да, точно, на работе! И просто притащил его на своей одежде.»

Я аккуратно снимаю волос, бросаю его в мусорку под столом. Но тревога, тонкая, как паутинка, уже оплетает грудь, стягивает дыхание. В голове крутятся вопросы: «Откуда? Когда? С кем?»

Я оглядываюсь по сторонам, будто ищу улики. Диван, на котором мы когда‑то засыпали в обнимку. Кофейный столик, заваленный пелёнками и бутылочками. Фотографии на стене — наши счастливые лица, наши обещания. Всё это теперь кажется каким‑то ненастоящим, будто декорацией.

Вечером, когда малыш наконец засыпает, я захожу в гостиную. Павел сидит на диване, уткнувшись в телефон. Он выглядит расслабленным: одна нога закинута на другую, пальцы быстро бегают по экрану. Услышав мои шаги, резко блокирует экран. Слишком резко. Это мне совсем не нравится видеть. Даже как-то больно становиться от этого.

— Что там? — спрашиваю я как можно непринуждённее, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Да так, ерунда. Переписка с ребятами, — отвечает он, не глядя на меня.

Его голос звучит ровно, но пальцы сжимают телефон чуть сильнее, чем нужно. На запястье блестит новый браслет — я такого раньше не видела. Тонкий, кожаный, с какой‑то металлической вставкой.

Я киваю, делаю вид, что поверила. Иду на кухню, включаю чайник. За спиной — тихий звук уведомления. Павел тут же отвечает, даже не пытаясь скрыть это.

«Всё хорошо, — повторяю я про себя, наливая кипяток в чашку. — Просто паранойя. У всех бывают секреты. У всех бывают заботы. Может просто договариваетмся с друзьями куда-нибудь сходить. Он устаёт последнее время и ребёнок дома не даёт ещё толком отдохнуть».

Но его слова прозвучали фальшиво, отдались горьким привкусом на языке. Я смотрю на своё отражение в оконном стекле — бледное лицо, тени под глазами, волосы, собранные в неаккуратный хвост. Когда я успела так измениться? Когда перестала быть той беззаботной девушкой, которая верила, что любовь — это навсегда?

Но ночью, когда Павел уходит на кухню — снова этот шёпот, приглушённый смех в трубке, — я закрываю глаза и считаю до ста. Дышу глубоко, ровно. В темноте слышно, как тикают часы на тумбочке, как шуршит за окном ветер.

«Ради него, — шепчу я в темноте, глядя на силуэт сына в кроватке. — Ради него я должна быть сильной. Должна верить, что это просто сложный период. Что он всё ещё любит нас. Что мы — семья. Нам это надо пережить».

Я протягиваю руку, провожу пальцем по спинке кроватки. Малыш мирно спит, его грудь равномерно поднимается и опускается. Он — моя опора, мой якорь в этом шторме сомнений.