Развод. Под защитой офицера

Глава 6. Лазарет

Свет в палате лазарета режет глаза даже сквозь сомкнутые веки.

Я пытаюсь пошевелиться, и мир тут же отзывается тупой, пульсирующей болью во всём теле. Кажется, вчера по мне проехался бронетранспортер, причём пару раз - туда и обратно. Пытаюсь вздохнуть, но грудную клетку стягивает тугая повязка, а правое плечо горит так, словно в него впились раскалённые щипцы. Лихорадка, вернувшаяся помучить меня напоследок после вчерашнего инцидента, наконец отступила, оставив после себя лишь липкую, ватную слабость. Я чувствую себя пустой оболочкой, выброшенной на берег после жуткого шторма.

Тишина здесь какая-то стерильная, пугающая. Слышно только, как в коридоре где-то далеко каплет кран и мерно гудит старый холодильник на посту медсестры.

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Кожа на ладонях содрана, местами видны багровые полосы от того самого каната.

Господи, неужели я действительно это сделала? Действительно прыгнула в бездну за человеком, с которым разговаривала всего пару раз в жизни, и то всего лишь дежурными "здравствуйте" и "до свидания"?

Смотрю на свою больничную сорочку - огромную, бесформенную, из грубого белого хлопка. В ней я кажусь себе совсем крошечной, почти прозрачной. Забитая бледная моль, как ласково называл меня муж.

Где он сейчас?

Наверное, пьёт кофе с Сандрой, придумывая, как половчее выставить меня импульсивной неразумной дурочкой. От этой мысли в горле разливается горечь, но плакать нет сил. Выплакала всё там, в туалете возле бильярдной.

Внезапно тишину коридора разрывают тяжёлые, чеканные шаги. Я замираю, инстинктивно натягивая одеяло до самого подбородка. Этот ритм шагов я не спутаю ни с чем - так ходит только один человек.

Дверь распахивается без стука, по-хозяйски. В палату входит Соболев.

Дышать становится как-то... трудно. Подполковник в свежей парадной форме заполняет собой всё пространство: от облупившихся стен до высокого потолка. От него веет уличным холодом, терпким ароматом мужского парфюма и чем-то стальным, древесным и бесконечно опасным.

Он останавливается в паре шагов от кровати, заложив руки за спину. Я смотрю на него снизу вверх, и сердце начинает выстукивать какую-то сумасшедшую чечетку прямо в горле.

Какой же он... огромный. Его плечи в кителе кажутся необъятными, а выправка - безупречной. Невольно я начинаю внимательнее рассматривать его лицо, ловя каждую деталь, которую раньше боялась заметить. Резкие скулы, на которых сейчас ходят желваки, волевой подбородок с едва заметной ямкой и этот шрам у виска, уходящий в аккуратно подстриженные волосы.

Его взгляд - тяжёлый, пронзительно-свинцовый, - медленно скользит по моему лицу, спускается к шее и замирает на выступающих ключицах, которые не скрывает широкий вырез сорочки. Под этим взглядом мне становится жарко. Кажется, он видит меня насквозь: все страхи, всю дрожь и каждое невольное желание. Я чувствую себя почти обнажённой, хотя кутаюсь в байковое одеяло как в кокон.

- Пришли в себя, Любовь Ярославовна? - голос его звучит низко, с хрипотцой, от которой у меня по позвоночнику пробегает электрический разряд.

Я пытаюсь сглотнуть ком в сухом горле и киваю, понимая, что голос может подвести.

- Да... кажется, да. Который час? - мой шёпот звучит жалко.

Соболев делает шаг ближе. Слишком близко. Я чувствую жар, исходящий от его тела, несмотря на зимний холод, который он принёс с собой.

- Утро. Вы проспали почти сутки. Врачи вкололи вам такую дозу успокоительного, что можно было усыпить полк.

Он садится на край моей кровати. Матрас жалобно стонет и прогибается под его весом. Я невольно откатываюсь чуть в сторону, но места на узкой кушетке почти нет. Теперь нас разделяют считанные сантиметры. Я вижу каждую ниточку на его воротнике и чувствую его дыхание на своей коже.

- Вам нельзя так резко двигаться, - ворчит он, но в этом ворчании я слышу странную, непривычную для такого человека нотку.

Он поднимает свою большую ладонь - пальцы у него длинные, сильные, с аккуратно подстриженными ногтями, - и медленно тянет край одеяла вверх, поправляя его у моей шеи. Его пальцы на долю секунды касаются моей кожи в районе пульса.

О... Боже.

Меня прошибает током. Контакт длится не больше мгновения, но я чувствую обжигающее тепло его мозолистой ладони. Внутри всё завязывается в тугой узел. Я смотрю в его глаза - серые, как грозовое небо, - и вижу в них что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

Соболев тоже замирает. Его зрачки расширяются, поглощая радужку, и он резко отводит руку, сжимая её в кулак.

- Вы невероятно храбрая женщина, Любовь Ярославовна, - произносит он, и я замечаю, как его кадык дергается при вдохе. - И невероятно глупая. Вы хоть понимаете, что я мог вас раздавить своим весом? Прыгнуть под падающего мужчину такой комплекции... О чём вы только думали?

- Я не думала, Роман Александрович, - я нахожу в себе силы посмотреть ему прямо в глаза. - Я просто видела, что вы падаете. И видела, что вас... подтолкнули.

Подполковник хмурится, отчего на его лбу прорезается глубокая складка. Он смотрит на меня так, будто пытается разгадать сложнейшую шифровку.

- Почему? - задает короткий вопрос, бьющий в цель.

- Что «почему»? - я стараюсь казаться спокойной, но пальцы судорожно сжимают край одеяла.

- Почему вы это сделали? Ваш муж... Григорий... он ведь ненавидит меня. Весь гарнизон знает, что мы, мягко говоря, не ладим. Вы должны были стоять в стороне и смотреть, как я ломаю шею. Это было бы логично. Это было бы безопасно для вас.

- Безопасность не должна становиться подлостью, - я чувствую, как к щекам приливает кровь. - Я не могла иначе. Даже если бы на вашем месте был бы кто-то другой, я бы...

- Вы лжёте, - перебивает он, и его голос становится ещё тише, почти переходя на шёпот. - Вы сделали это не из-за абстрактной справедливости.

Он наклоняется ко мне. Теперь я чувствую запах его кожи - чистой и по-мужски разгорячённой. Его губы находятся всего в нескольких дюймах от моего уха.