Развод. Под защитой офицера

Глава 7. Саботаж расследования

Соболев стоит у окна, спиной ко мне, но я вижу, как напряжены его плечи под тёмно-зелёным сукном кителя. Утренний свет, бледный и холодный, режет его профиль, превращая знакомые черты в резкую гравюру: упрямый подбородок, шрам у виска, который теперь кажется не случайностью, а частью его природы. Как шрам на стволе векового дуба.

– Гордеев, – произносит он, не оборачиваясь, – официально объявлен в самоволке с сегодняшнего числа. Солдат-срочник не вернулся с увольнения в расположение части. Стандартная история.

Я медленно приподнялась на подушках, игнорируя протестующую боль в рёбрах.

– Значит, он дезертировал. Но… его же будут искать? – неуверенно тяну я.

– Будут, – Соболев наконец поворачивается. Его лицо каменное, но в глазах бушует настоящая буря. – И не найдут. Такова будет развязка. Через неделю-другую прекратят активные поиски. Еще через месяц заведут дело о без вести пропавшем. Удобно.

– А Иванов? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Лейтенант Иванов, – Соболев произносит это звание с ледяным презрением, – после приватной беседы с комендантом в его кабинете, длившейся около часа, явился ко мне с повинной. Заявил, что в день праздника был немного навеселе, принимал лекарство от мигрени на спиртовой основе, и потому его воспоминания «фрагментарны и ненадежны». Он не уверен, передавал ли он мне вообще какое-либо сообщение о курьере. Возможно, ему это померещилось. Свои слова о «молнии» из округа он отзывает.

В палате становится тихо. Тише, чем было. Я слышу, как бьется мое сердце – глухие, тяжелые удары, словно оно пытается вырваться из клетки, которую вокруг него выстроили ложью и предательством.

– Полковник Стрельников, – говорю я негромко, – все понял. Про дочь.

– Всё и сразу, – кивает Соболев. Он проходит по комнате, два шага туда, два обратно. Пространства не хватает для его энергии, его ярости, сдержанной, но оттого ещё более опасной. – Он не дурак. Услышав про «уши» и увидев лицо своей принцессы, он сложил два и два. И принял единственно верное, с его точки зрения, решение. Не расследовать покушение на подполковника, а спасать репутацию дочери и, как следствие, свою собственную. Замести следы. Похоронить дело, пока оно не стало достоянием округа или, не дай бог, Москвы.

– Значит, правды мы не добьемся, – в моём голосе звучит горечь, которой я сама пугаюсь.

Соболев резко останавливается у моей кровати. Он наклоняется, упираясь руками в металлические поручни, и снова оказывается слишком близко. Его глаза теперь на одном уровне с моими.

– Правды официальной – нет, – произносит он с ударением на первом слове. – Следственная комиссия из штаба округа, которая прибудет завтра, получит ворох красиво составленных бумаг: рапорт о самоволке нестабильного солдата, объяснительную от расстроенного лейтенанта, медицинское заключение о вашем... помутнении сознания на почве болезни и моего легкого алкогольного опьянения, приведшего к неосторожному падению. Всё будет упаковано, подшито и завизировано. Идеальный инцидент. Никакого криминала.

– А мы? – шепчу я. – Мы просто смиримся?

– Мы, Любовь Ярославовна, – его губы трогает едва заметная, жёсткая усмешка, – получили нечто более ценное, чем официальная правда. Мы получили знание. И мы получили друг друга в качестве свидетелей.

Он выпрямляется, снова отдаляясь, но связь, возникшая между нами, не рвется. Она натягивается, как тетива.

– Стрельников показал свои карты. Он выбрал сторону. Не закон, не справедливость, а кровь. Значит, отныне он – не начальник, которому я обязан беспрекословным подчинением. Он – противник. Ваш муж и его... – Соболев на секунду запинается, подбирая слово, – ...сообщница, думают, что выиграли этот раунд. Им дали шанс. И это их главная ошибка. Они расслабятся. Сделают следующий шаг. А мы будем готовы.

«Мы». Это звуит так естественно, как будто мы всегда были одной командой.

– Что будем делать? – спрашиваю я, и в моем голосе уже нет ни страха, ни неуверенности. Есть холодный, ясный интерес.

– Вы – будете выздоравливать, – приказывает он, но в его тоне сквозит не команда, а забота, от которой внутри странно теплеет. – И будете вести себя с мужем как ни в чём не бывало. Вы – потрясенная, больная, немного наивная жена, которая искренне верит в версию о несчастном случае. Вы сожалеете, что наговорили лишнего в бреду. Вы просите у него прощения за свою истерику.

– Вы хотите, чтобы я врала ему? – уточняю я.

– Я хочу, чтобы вы выжили, – поправляет он резко. – Пока вы здесь, под моим негласным наблюдением, вы в относительной безопасности. Как только вы вернетесь в ту квартиру, к тому человеку...

Он не договаривает, но я понимаю. Гриша теперь видит во мне не просто глупую жену, а непредсказуемый элемент. И непредсказуемость в его шахматной партии – самое опасное качество.

– Я справлюсь, – говорю я тихо, но твёрдо.

Соболев долго смотрит на меня. Его взгляд тяжелый, оценивающий, но в глубине серых глаз теплится что-то, похожее на уважение.

– Верю, – наконец произносит он. – А я займусь своими делами. Гордеев мог исчезнуть, но он где-то был, с кем-то говорил, что-то оставил после себя. Солдаты – не призраки. Они оставляют следы. Иванов... с ним ещё можно поработать. Страх – мощный мотиватор, но у каждого есть своя цена. И есть кое-что ещё.