Развод. Под защитой офицера

Глава 8. "Заботливый" палач

После ухода Соболева от тишины в лазарете звенит в ушах. Воздух всё ещё будто вибрирует его недавним присутствием.

Я лежу, всматриваясь в сетку трещин на потолке, и пытаюсь унять дрожь в кончиках пальцев от адреналинового отлива после нашего разговора. Каждое слово его было холодным и острым, как скальпель, и они до сих пор режут меня изнутри, вытравливая остатки прежней Любы.

А ещё это его: «Любовь… спасибо». Внутри что-то сжимается и на миг перехватывает дыхание.

Внезапно дверь с грохотом распахивается, разрушая хрупкую тишину.

– Любаш! Родная моя!

Гриша врывается в палату с огромным букетом роз и гербер из гарнизонного ларька в одной руке и пакетом с апельсинами - в другой. Его лицо кажется сплошной маской заботы: брови стянуты в дугу искреннего страдания, губы поджаты от переживаний.

Прекрасно. Муж явился поставить галочку. Теперь весь гарнизон будет знать, какой он образцовый семьянин.

За его спиной мелькает любопытное лицо дежурной медсестры Марии Ивановны, нашей вечной распространительницы гарнизонных сплетен. Она делает пару шагов внутрь, складывая руки на груди, готовая впитывать каждую деталь для будущих пересказов.

- Любовь Ярославовна чувствует себя уже лучше, - вставляет она медовым голоском, и её улыбка расползается до самых ушей.

Меня начинает подташнивать от этого театрального зрелища. От Гриши так и прет фальшью, приторной и липкой, как дешёвый сироп.

– Ну что с тобой сделали, глупенькая моя! – начинает он свою арию, нарочито громко, чтобы слышали в коридоре. Он с размаху ставит букет на тумбочку, и ваза звонко стукается о дерево. Потом наклоняется ко мне, и его тень накрывает меня целиком, лишая воздуха. Его холодные, сухие губы, пахнущие растворимым кофе, прижимаются к моему лбу в небрежном поцелуе. – Я всю ночь не спал, всё думал о тебе! Как ты могла так напугать меня?!

Похоже, его выступление предназначается даже не мне, а скорее распространительнице слухов, которая уже млеет рядом от умиления. Муж берёт мою руку, свободную от капельницы, и сжимает её так крепко, что мне становится больно.

Эх, Люба, держись. Теперь нужно сыграть. Сыграть так, чтобы он проглотил наживку с крючком.

Внутри меня все переворачивается от негодования. К горлу подкатывает ком, горький и едкий. Перед глазами, будто на экране, проносятся кадры измены: его руки на бедрах Сандры, его губы на её шее, их шёпот о «несчастном случае». Я чувствую, как ногти впиваются в ладони, но лицо держу спокойным и безмятежным.

– Ты же знаешь, как я тебя люблю! – укоризненно вещает муж, не отпуская мою руку. – Бросаться под падающего человека… Да ещё под Соболева!

Он качает головой, демонстрируя смесь недоумения и мягкого укора идеального супруга. Морщинки у глаз, которые я когда-то считала милыми, сейчас кажутся пропитанными цинизмом.

– У тебя же температура была, голова кружилась, ты ведь сама не своя была. Надо было сразу звать на помощь, а не играть в супергероиню…

Я молча смотрю на него, впиваясь взглядом в каждую деталь его лживого лица: прыгающая жилка на виске, тёмные круги под глазами… интересно, это следы бессонной ночи или бурного объяснения с Сандрой?

Раньше подобный спектакль заставлял меня извиняться и чувствовать себя нелепой и виноватой. Сейчас внутри клубится только тихая ярость вперемешку с отвращением.

– Ты вся перебинтована… – голос его становится еще громче, видимо, в расчете на слышимость всего этажа. – Рёбра, плечо… Слушай, я переживаю! Пообещал коменданту, что сам буду за тобой ухаживать. Нашёл прекрасного массажиста, будет реабилитацию делать. Всё для тебя, Любаша. Только бы ты поправилась.

Медсестра Мария Ивановна вздыхает и качает головой с тихим женским восторгом.

- Какой заботливый муж, прямо золото! – шепчет она другой медсестре, которая появляется в проеме с подносом в руках и глупой улыбкой на лице.

Гриша краем глаза ловит их восхищенные взгляды, и я вижу, как в глубине его карих зрачков вспыхивает самодовольное удовлетворение. Его улыбка становится ещё шире, и кажется, что от неё вот-вот затрещит его аккуратно выбритая кожа.

Я терпеливо лежу, позволяя этому фарсу продолжаться, чувствуя, как ненависть копится во мне тяжелым, свинцовым шаром.

Наконец, медсестры, насмотревшись на моего мужа досыта и обменявшись многозначительными взглядами, удаляются, пообещав принести чаю. Дверь с легким скрипом закрывается.

Повисает тишина.

Лицо Гриши мгновенно преображается. Слащавое выражение стекает, обнажив холодную злую усталость. Его глаза тускнеют, становясь плоскими и пустыми, как два темных осколка стекла. Он отпускает мою руку и отступает на шаг.

Сладкий сироп в голосе сменяется раздраженным ворчанием.

– Что это было, а? – он говорит тихо, но каждый звук врезается в воздух, как лезвие. – Что ты там набрехала про какого-то курьера, Люб? Про уши? Ты вообще понимаешь, в какую историю нас вписала?

Я не отвечаю. Просто поднимаю глаза и смотрю на него прямо, не мигая. Раньше я так не смела. Отводила взгляд, опускала голову, чувствуя, как горит лицо. Теперь мой взгляд тяжелый и спокойный, как отполированный гранит. И от него на лице Гриши мелькает некоторое удивление.