Развод. Под защитой офицера

Глава 13. Так близко

Тяжелая дверца огромного черного внедорожника хлопает с такой оглушительной силой, что этот звук, кажется, на секунду перекрывает даже монотонный, нескончаемый гул хлещущего по асфальту ливня.

Я вздрагиваю всем телом.

Соболев не медлит ни доли секунды, шагая прямо в этот ледяной ад и даже не подумав накинуть капюшон или хотя бы захватить с собой зонт. Идет ко мне сквозь плотную, серую стену дождя, и с каждым его чеканным, уверенным шагом я инстинктивно сжимаюсь всё сильнее, втягивая голову в промокшие насквозь плечи. Внутри всё трепещет - то ли от собачьего, пробирающего до самых костей холода, то ли от жгучего, парализующего стыда за свою неприкаянность.

Я ведь прекрасно понимаю, как жалко, убого и нелепо выгляжу в эту секунду. Настоящая мокрая курица, неудачница, брошенная мужем жена, у которой даже дешевый целлофановый пакет с крупой умудрился порваться в самый неподходящий момент, выставив напоказ всю нищету и убогость моего нынешнего положения.

Но он молчит.

Подходит вплотную, возвышаясь надо мной темной, непреодолимой скалой, и я, наконец, рискую поднять на него глаза, судорожно смахивая с дрожащих ресниц налипшую грязную воду. Но то, что я вижу в его лице, заставляет меня поперхнуться влажным воздухом.

В его потемневших, ставших сейчас почти черными глазах бушует ярость. Клокочущая, страшная, первобытная ярость, от которой у меня по позвоночнику пробегает мороз похлеще того, что приносит с собой шквальный ветер.

Но парадокс заключается в том, что эта ярость направлена вовсе не на меня. Я каким-то шестым, обострившимся звериным чутьем безошибочно понимаю: он в абсолютном бешенстве от самой ситуации. От того дикого факта, что я вообще оказалась здесь, совершенно одна, на этой безлюдной, разбитой трассе на краю гарнизона, брошенная на произвол судьбы тем самым человеком, который по закону, статусу и совести должен меня беречь и защищать.

- Роман Александрович, я... это случайно... у меня пакет порвался, - лепечу я непослушными губами, пытаясь хоть как-то, хоть какими-то словами оправдать этот хаос вокруг.

Я стучу зубами так громко, что сама пугаюсь этого жалкого, неконтролируемого звука. Искренне ожидаю, что он сейчас обойдет грязную лужу, может быть, достанет телефон и вызовет дежурную машину, или просто сухо прикажет мне сесть в салон, бросив этот рассыпавшийся мусор прямо на дороге...

Но Соболев делает то, чего я никак не могу предвидеть в своей картине мира, которая намертво искажена годами жизни с Гришей-карьеристом.

Прямо в своей дорогой, безупречной полевой форме, на которой еще не успели потемнеть пятна от дождя, он молча, без единого вздоха или гримасы отвращения опускается на корточки прямо в месиво из раскисшей земли, бензиновых разводов и ледяной воды.

- Что вы делаете?! - ахаю я, в панике бросаясь следом. - Не надо! Пожалуйста, встаньте! Вы же испачкаетесь! Там глубокая лужа...

- Успокойтесь, Люба, - его голос звучит низко, ровно и с такой бархатистой хрипотцой, что она легко перекрывает шум бьющего по асфальту дождя.

Никакого официального «Любовь Ярославовна». Просто... Люба. В этом коротком простом слове столько гранитной твердости, что меня на долю секунды буквально парализует.

Методично, не делая лишних суетливых движений, Соболев своими большими сильными руками начинает собирать в мой единственный уцелевший пакет раскатившуюся по асфальту грязную картошку, пачку раскисшей гречки, какие-то грошовые консервы.

Подполковник.

Начальник штаба...

Без пяти минут командир полка!

Человек, перед одним ледяным взглядом которого на цыпочках ходит весь гарнизон, от зеленых срочников до матерых офицеров, ковыряется в придорожной грязи, хладнокровно спасая мои жалкие покупки.

От осознания этого сюрреализма у меня в горле встает невыносимо горький, болезненный ком. Это так стыдно и одновременно... так пронзительно до слез... А ведь мой собственный муж удавился бы за чистоту своих выглаженных брюк. Он скорее бы прочитал мне часовую лекцию о моей патологической неуклюжести, стоя под зонтом на безопасном расстоянии.

А Соболев просто делает. Без лишних слов.

Я судорожно тянусь к размокшей, перемазанной грязью буханке хлеба, которая валяется прямо у носка его тяжелого армейского берца. Мной двигает отчаянное, глупое желание хоть как-то исправить ситуацию, показать ему, что я не совсем бесполезная обуза...

И в этот момент наши руки сталкиваются.

Мои пальцы - окоченевшие, белые как мел, совершенно ничего не чувствующие от промозглого холода и мелкой, безостановочной дрожи, - с размаху натыкаются на его ладонь, когда мы оба тянемся за одним и тем же предметом.

Это настоящий, ни с чем не сравнимый сенсорный шок.

Его рука обжигающе горячая. Жесткая, мозолистая, чуть шершавая мужская кожа излучает такую сумасшедшую жизненную силу, что этот физический контраст высекает между нами невидимую, но вполне ощутимую искру. Меня словно бьет током высокой мощности. Этот короткий, казалось бы, случайный контакт мгновенно пробивает мое глухое эмоциональное оцепенение и вдребезги разрушает толстую стену из отчаяния, апатии и усталости, которой я бессознательно отгородилась от окружающего мира в последние несколько дней.

Я шумно и судорожно выдыхаю, чувствуя, как от его пальцев по моей заледеневшей руке стремительно бежит живое тепло, заставляя кровь снова болезненно пульсировать по венам.

Испуганно пытаюсь отдернуть руку, смутившись от этой внезапной вспышки и своей чересчур острой реакции на нее, но Соболев не позволяет. Его пальцы мгновенно раскрываются и намертво перехватывают мое ледяное запястье жесткой, уверенной хваткой. Он заставляет меня остановиться. Перестать бессмысленно суетиться в этой грязной луже.

- Хватит, - отрезает жестко, поднимая на меня свой тяжелый, магнетический взгляд. - Оставь этот чертов хлеб в покое. Посмотри на себя.

- Но я... мне же нужно... я купила на последние... - жалко пытаюсь оправдаться я, словно нашкодившая первоклассница, но непослушные губы меня откровенно предают.