Развод. Под защитой офицера

Глава 14. Случайное откровение

Резко отстранившись, Соболев наконец закрывает дверь с моей стороны.

Огромный автомобиль сейчас кажется мне крошечным, изолированным от всего остального мира островком безопасности. Я сижу, изо всех сил пытаясь унять бьющую меня крупную дрожь. Одежда под курткой мокрая, но тело горит. Меня трясет от дикого, зашкаливающего адреналина и того первобытного темного взгляда, которым он только что окатил меня, усаживая на это кресло.

Сквозь залитое потоками воды лобовое стекло я вижу, как он обходит капот машины. Широкие плечи, уверенный, тяжелый шаг, несмотря на сбивающий с ног ветер... Дверца с водительской стороны распахивается, впуская в салон рев ливня, и тут же с глухим, мощным стуком захлопывается, отсекая нас вдвоем в этой интимной клаустрофобии.

Соболев садится за руль, весь промокший насквозь. Тонкая черная тактическая водолазка облепила его торс как вторая кожа, безжалостно и откровенно подчеркивая каждый рельеф литых мышц, каждое движение его мощной грудной клетки. С его темных, растрепанных волос срываются капли воды, падая на приборную панель и на его руки.

Резким движением он вставляет ключ и поворачивает его. Мотор отзывается низким, утробным рычанием… но с места мы не трогаемся.

Внедорожник стоит на парковке у обочины, омываемый дождем. А Соболев просто сидит, вцепившись мокрыми руками в кожаный руль, и тяжело, прерывисто дышит. Он смотрит прямо перед собой, в серую пелену за стеклом, и я вижу, как напряжена его челюсть. Желваки ходят ходуном под кожей. Он явно, отчаянно пытается взять свои эмоции под контроль.

Я смотрю на его резкий профиль, словно высеченный из мокрого гранита, и в голове невольно всплывают обрывки тех гарнизонных сплетен из лазарета. Вспоминаю, как закатывала глаза Жанна, как вздыхала Света, награждая его самыми разными сравнениями в своих фантазиях о нем.

Ледяная скала... машина для убийства... терминатор...

Они все восхищались его непробиваемой сдержанностью. Его способностью не чувствовать. Но то, что я вижу сейчас рядом с собой, не имеет ничего общего с машиной.

Он живой. Настолько живой и переполненный какой-то внутренней, сдерживаемой бурей, что воздух вокруг него буквально трещит от статического напряжения. Я гадаю: о чем он сейчас думает? Что пытается в себе подавить с такой неистовой силой, чуть ли не ломая пальцы о рулевое колесо?

Как же страшно, стыдно и сладко сейчас об этом гадать...

Напряжение в салоне становится настолько густым, невыносимым, что мне физически требуется хоть какое-то действие, чтобы не сойти с ума. Нужно пристегнуться. Да, просто пристегнуть ремень. Обычное бытовое движение.

Я высвобождаю руки из-под тяжелых пол куртки, тянусь к ремню безопасности над левым плечом. Тяну жесткую ленту на себя. Но мои пальцы - окоченевшие, сведенные судорогой от холода, - совершенно не слушаются и дрожат. Пытаюсь вставить металлический язычок в паз замка, но промахиваюсь. Металл сухо, противно лязгает о пластик, выдавая мою жалкую беспомощность с головой.

Еще попытка. Снова мимо. Дрожь только усиливается, переходя в какую-то нервную слабость.

Этот жалкий металлический лязг разрезает тишину салона, и Соболев резко поворачивает голову в мою сторону. Его ноздри хищно раздуваются. А затем без единого слова и безо всякого предупреждения он отпускает руль и всем корпусом подается ко мне.

Я судорожно втягиваю воздух, когда он нависает надо мной.

Он вторгается в мое личное пространство так стремительно и глубоко, как никто и никогда в моей жизни себе не позволял, будучи посторонним. Даже Гриша в период ухаживаний до своего первого лживого признания в вечной любви.

Мощная, влажная от дождя грудь Соболева оказывается буквально в миллиметре от моего лица. От него пышет нереальным животным жаром. Его сильная горячая рука с длинными пальцами перехватывает ремень прямо поверх моих дрожащих рук.

В тесноте автомобильного салона это резкое движение выглядит и ощущается как захват. Как жесткое, бескомпромиссное объятие.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как его предплечье скользит по моей груди, натягивая ремень. Запах его мокрой кожи, смешанный с озоном, просто сносит мне крышу.

Щелк!

Металл сухо и четко входит в замок.

По всей логике вещей, по всем уставам и правилам приличия, Соболев должен немедленно отстраниться. Вернуться на свое водительское сиденье, переключить передачу и повезти меня домой, бросив какую-нибудь дежурную фразу о безопасности.

Но он этого не делает.

Он снова замирает, как это было минуту назад. Прямо так, нависая надо мной, упираясь одной рукой в спинку моего кресла, а другой - в пластик у моего бедра.

Время в машине просто останавливается. Стирается.

Я непроизвольно распахиваю глаза, потому что эта близость становится невыносимой, и мгновенно сталкиваюсь с его взглядом в упор. Мы находимся так близко, что я вижу свое испуганное отражение в его потемневших зрачках. Соболев несколько долгих, сводящих с ума секунд смотрит прямо мне в глаза. Ищет там что-то. А затем его взгляд - тяжелый, медленный и обжигающе откровенный, - падает на мои губы.

У меня перехватывает горло.

Это не взгляд начальника штаба. Это не взгляд спасителя, который только что вытащил промокшую дуру из лужи. Это абсолютно собственнический, темный, жадный мужской взгляд. Взгляд, полный такого неприкрытого, пульсирующего голода, который он больше не может, да и не хочет прятать за своей железной выправкой.

Его грудь тяжело, рвано вздымается, почти касаясь меня. Желваки на его лице снова начинают ходить ходуном, словно он прямо сейчас ведет внутри себя смертельный бой.

И он его проигрывает.

Он не выдерживает. Глядя на мое лицо, на мои дрожащие, побледневшие губы, которые я невольно приоткрываю от нехватки воздуха, он произносит хрипло:

- Если вы еще раз позволите этому ничтожеству довести вас до такого состояния... - его низкий голос вибрирует, заполняя собой весь салон, - ...то за себя не ручаюсь, Люба. Вы понятия не имеете, как трудно мне просто смотреть со стороны.