Развод. Под защитой офицера

Глава 15. Где кольцо, Гриш?

Ключ проворачивается в замке с противным скрежетом. Я наваливаюсь плечом на дерматиновую обивку входной двери и буквально вваливаюсь в темную прихожую нашей квартиры.

Снаружи за бетонными стенами панельной многоэтажки продолжает неистовствовать ледяной ливень, ветер рвет голые ветки тополей, а здесь, внутри, меня мгновенно накрывает спертой волной домашнего тепла. Из кухни доносится монотонно-бодрый бубнеж диктора новостей по телевизору. Пахнет застоявшейся пылью, сыростью из ванной и… жареной колбасой.

Я замираю, чувствуя, как с моих насквозь промокших волос на линолеум стекают ручейки воды, а руку оттягивает жалкий уцелевший пакет с остатками продуктов.

Гриша дома. Вернулся из штаба гораздо раньше, чем обещал утром, когда уходил, хлопнув дверью. Еще пару дней назад этот факт заставил бы меня нервно сжаться, судорожно соображать, успею ли я быстро переодеться, прибрать свой жалкий вид, чтобы не нарваться на его снисходительные нотации о том, что жена офицера не должна выглядеть как чучело.

Но сейчас мне абсолютно плевать.

Мое тело всё еще гудит, как оголенный провод. Кровь пульсирует в висках с такой силой, что заглушает звук телевизора. Я всё еще там, в раскаленном салоне черного внедорожника. Я всё еще чувствую на своих губах этот тяжелый, темный, собственнический взгляд Соболева. Его низкий, вибрирующий голос до сих пор звучит в моей голове: «Вы понятия не имеете, как трудно мне просто смотреть со стороны...»

Эта фраза, это случайное, вырвавшееся из-под железобетонного контроля откровение, перевернуло внутри меня целую вселенную. И по сравнению с этим тектоническим сдвигом, присутствие мужа в соседней комнате кажется чем-то мелким, фоновым и совершенно неважным.

Медленно, словно в трансе, я расстегиваю тяжелую мужскую куртку, которая укутывала меня всю дорогу. Стягиваю её с плеч. Ткань влажная снаружи, но внутри она всё еще хранит сухой, одуряющий жар чужого мужского тела. Аромат дорогой портупейной кожи и терпкого парфюма Соболева мгновенно заполняет тесную прихожую, вступая в непримиримый диссонанс с запахом Гришиной жареной колбасы.

Я бережно перекидываю куртку через руку, прижимая к груди, словно величайшую драгоценность, и в этот момент в проеме коридора появляется Гриша.

Он одет в домашние вытянутые треники и серую футболку. В одной руке у него пульт от телевизора, а в другой - надкусанный бутерброд, с которого свисает щедрая капля майонеза. Он жует, лениво шаркая тапками, и поднимает на меня глаза.

- Явилась, - недовольно бросает он с набитым ртом. - Тебя где носило? Я пришел, жрать нечего, жена шляется неизвестно где под ливнем, телефон недоступен...

Он осекается на полуслове. Бутерброд замирает на полпути ко рту.

Его взгляд, только что скучающе-раздраженный, вдруг становится цепким, как у охотничьей собаки. Он сканирует меня с головы до ног. Видит мои слипшиеся сосульками волосы, посиневшее от холода лицо, грязные брызги на джинсах, порванный пакет. А затем его глаза намертво примагничиваются к вещи, перекинутой через мою руку.

Как военный, как человек, помешанный на статусе и иерархии, Гриша считывает эту куртку за долю секунды. Это не стандартный уставной бушлат, который выдают на складе простым смертным. Это дорогая, высокотехнологичная тактическая вещь из специальной ткани. Такую экипировку в нашем гарнизоне заказывает за свой счет только высшее командование. Слишком широкие плечи, слишком характерный крой, слишком очевидный, бьющий по носу аромат дорогого мужского одеколона, который Гриша, конечно же, мгновенно узнает, потому что он нюхает его каждый день на утренних планерках.

Я вижу, как лицо моего мужа меняется, на глазах покрываясь некрасивыми багровыми пятнами. Челюсть отвисает, выставив напоказ хлебно-колбасное месиво во рту.

- Это… - его голос дает петуха, срываясь на сиплый писк. Он проглатывает содержимое рта так резко, что едва не давится, а потом делает быстрый угрожающий шаг в прихожую. - Это чье, мать твою?!

Он тычет пультом в сторону куртки, и его рука откровенно трясется.

- Подполковника Соболева, - отвечаю я безразлично, не моргнув и глазом. - У меня порвался пакет с продуктами под дождем, и всё рассыпалось в грязь. Он проезжал мимо и помог мне добраться до дома.

Это звучит так обыденно, просто и страшно, что Гриша на секунду аж дышать забывает от гневного возмущения.

Для него эта фраза - не просто факт помощи, а прямое посягательство на его собственность со стороны его самого заклятого ненавистного врага. Ну еще бы! Тот самый Соболев, чье место он так отчаянно хочет занять, и которого пытался убить руками придурковатого срочника, только что привез его жену домой и отдал ей свою куртку.

Эта мысль срывает самоконтроль Гриши с резьбы в одно мгновение.

Его глаза наливаются кровью. С диким животным рыком он швыряет недоеденный бутерброд на обувную тумбочку, и майонез жирной кляксой размазывается по зеркалу. Сам хлеб падает на пол, но муж этого даже не замечает. Пульт летит следом, с грохотом ударяясь о стену и разлетаясь на куски, и батарейки со звоном катятся по линолеуму.

- Помог?! - орет он так, что у меня закладывает уши. Слюна брызжет с его искаженных яростью губ. Он бросается на меня, нависая сверху, загоняя меня в угол между дверью и вешалкой. - Ты меня за идиота держишь, да? - он взмахивает руками, словно пытаясь найти слова, чтобы выразить всю степень своего уязвленного эго. - Специально поперлась на другой конец гарнизона под этим гребаным ливнем, чтобы перед ним жопой покрутить?! Решила глазки ему построить?! Пожаловаться, какая ты несчастная брошенка с порванным пакетиком?!

От него противно разит жареным луком, и меня начинает тошнить.

- Гриша, отойди от меня, - говорю ему тихо, но твердо. Чувствую спиной холодную входную дверь, но не делаю ни единой попытки сжаться.

- Закрой рот! - рявкает он, брызгая слюной мне на щеку. - Ты хоть понимаешь, что натворила?! Моя жена, как последняя дешевая шлюха, садится в тачку к моему прямому начальнику!