Развод. Под защитой офицера

Глава 17. Гарнизонные стрельбища

На следующий день мой благоверный выглядит так, словно всю ночь разгружал вагоны с углем, а потом спал на гвоздях. Под глазами лежат тени, на скулах пробивается неопрятная щетина, а правый глаз едва заметно, но нервно подергивается.

Тяжело ступая, он молча подходит к столу и с глухим стуком швыряет передо мной знакомую потертую бархатную коробочку.

- Держи, - выплевывает сквозь зубы, отодвигая ногой табуретку. - Забрал. Устроил мастеру такой разнос, что он ночью всё доделывал. С боем вырвал твою драгоценность, Люба. Можешь проверять.

Смакуя каждую секунду этого спектакля, я медленно беру коробочку и открываю. Старинное мамино кольцо с небольшим, но чистым бриллиантом сверкает на потертом бархате, как обычно. Никакой ультразвуковой чисткой тут, разумеется, и не пахнет - на ободке остались те же микроскопические царапинки, которые я знаю наизусть.

Зато я прекрасно понимаю, какого «боя» Грише стоило вернуть эту вещь. Могу только представить масштаб вчерашнего скандала с Сандрой, когда ему пришлось требовать у капризной генеральской дочки свой «подарочек» обратно. Наверняка плел ей что-то про то, что жена заметила пропажу и грозится пойти в полицию, и что сейчас не время привлекать внимание...

Хм, у Сандры, должно быть, истерика случилась от такого унижения.

Эта мысль греет меня изнутри горячим мстительным удовольствием.

- Ой, Гришенька, - я поднимаю на него глаза и натягиваю на лицо маску абсолютно счастливой растроганной жены. Вынимаю кольцо и торжественно надеваю его на свой безымянный палец. - Спасибо тебе огромное... Я так переживала, что оно потеряется. Ты у меня просто чудо!

Гриша морщится так, словно надкусил целый лимон вместе с кожурой. Моя сладкая благодарность режет ему слух, потому что он-то знает правду. И знает, что потерпел поражение.

- Носи на здоровье, - буркает он, нервно наливая себе воды из графина. - Я на полигон. У нас сегодня контрольные стрельбы, комиссия из округа приехала, так что буду поздно. И ради бога, Люба, сиди дома. Хватит с меня твоих приключений.

Он уходит, громко хлопнув входной дверью, а я остаюсь сидеть на кухне, поглаживая холодный ободок кольца.

Сидеть дома в четырех стенах, где всё пропитано его ложью, я совершенно не собираюсь. Энергия, разбуженная вчерашними событиями и близостью Соболева, требует выхода. Мне нужно действовать. Нужно быть на виду, дышать свежим воздухом и... желательно оказаться там, где сейчас находится начальник штаба. Просто чтобы убедиться, что вчерашний вечер в машине мне не приснился.

Я достаю телефон и набираю номер председательницы нашего женсовета. У этих активных гарнизонных дам всегда не хватает рук.

- Вера Павловна? Доброе утро. Это Волкова, - говорю я самым бодрым голосом. - Да, спасибо, выписали. Слушайте, я дома с ума схожу от скуки. У вас там на сегодня никакой общественной нагрузки не найдется?

Уже через час я, тепло одетая в непродуваемый пуховик и шапку, гружу в багажник старенькой дежурной «Нивы» два огромных армейских термоса с горячим сладким чаем, коробку с пирожками и папку с какими-то отчетными ведомостями, которые нужно срочно подписать у командования. Безупречно легальный предлог оказаться на сугубо мужской территории.

Полигон встречает меня пронизывающим ледяным ветром, который гуляет по открытому пространству, не встречая преград. Небо висит низко, серое и тяжелое. Воздух здесь совершенно особенный — он насквозь пропитан резкими, бьющими по ушам хлопками выстрелов, едким запахом сгоревшего пороха и специфическим ароматом ружейной смазки. Эта атмосфера первобытной мужской агрессии и строгой дисциплины мгновенно пробирает до костей.

Я вытаскиваю тяжелый термос и медленно иду к огневым рубежам, ежась от холода.

Гришу замечаю почти сразу. Мой муж выслуживается перед комиссией так, что аж чуть ли из штанов не выпрыгивает. Стоит у бруствера и орет на молодых солдат-срочников, размахивая руками и пытаясь казаться суровым бескомпромиссным командиром.

Заметив меня с термосом, он осекается, и его лицо мгновенно каменеет. Он быстрым шагом направляется ко мне, перехватывая меня на полпути к палаткам проверяющих.

- Ты что здесь забыла? - шипит, озираясь по сторонам, чтобы никто не услышал его тона. Лицо перекошено от раздражения. - Я же русским языком сказал: сиди дома!

- Женсовет попросил чай привезти для комиссии, Гриш, - спокойно отвечаю я, ставя тяжелый термос на сколоченный из досок стол. - И ведомости на подпись.

- Поставь свой чай и уматывай отсюда немедленно, - цедит он, морщась, как от острой зубной боли. Его глаза злобно сужаются. - Не мешайся под ногами. Тут контрольные стрельбы, проверяющие из штаба округа, а не утренник в детском саду. Тут бабам делать нечего. Давай, иди к машине, пока командир полка не увидел этот цирк.

- Я уеду, Гриша, как только выполню поручение женсовета, - чеканю я, глядя прямо в его колючие злые глаза. Игнорируя его приказ убираться, я демонстративно достаю из папки листы. - Чай я уже поставила. Теперь мне нужны подписи командования в ведомостях. Так что я никуда не уйду, пока старшие офицеры не освободятся.

Гриша буквально давится воздухом от такой неслыханной дерзости. Чтобы «бледная моль» Любаша перечила ему на глазах у его же подчиненных? Он дергается ко мне, хищно сузив глаза, явно намереваясь схватить меня за локоть и силой оттащить к машине, пока наш конфликт не привлек лишнего внимания.

Но он не успевает сделать и шага. Потому что прямо позади него, словно соткавшись из морозного воздуха полигона, вдруг вырастает высокая, мощная фигура начальника штаба.

Соболев одет в зимнюю полевую форму, берцы покрыты слоем пыли, но его выправка идеальна. Он абсолютно спокоен, источает такой давящий авторитет, что воздух вокруг него кажется наэлектризованным. Весь полигон, казалось, невольно подтягивается и замирает. Солдаты вытягиваются в струнку, смех у палаток проверяющих стихает...

А я замираю, забыв, как дышать.