Развод. Под защитой офицера

Глава 20. Побег

Входная дверь с тяжелым стуком захлопывается за спинами комендантской комиссии, и мы с Гришей остаемся в прихожей одни.

Муж медленно поворачивается ко мне. Его лицо серое, как пепел, а губы трясутся от пережитого только что публичного унижения. Я внутренне сжимаюсь, готовясь к тому, что он сейчас набросится на меня с кулаками, поняв, что это я переложила мешочек...

Но в очередной раз недооцениваю его раздутое эго.

Мой муж-нарцисс не способен признать, что его переиграла забитая жена. Его изворотливый мозг уже нашел единственно комфортное для него объяснение этой катастрофе, и в этом объяснении я - просто бытовая идиотка.

- Ты хоть понимаешь, что ты наделала, дура?! - вдруг хрипит он, сжимая кулаки и наступая на меня. Его глаза лихорадочно блестят. - Ты своими куриными мозгами хоть понимаешь, как ты меня сейчас подставила перед всем штабом?!

Я хлопаю ресницами с видом непонятливой дурочки.

- Гриш, ты о чем? Я не понимаю...

- Не понимает она! - взрывается он. Ему нужно срочно выместить на ком-то свою бессильную злобу, и его изворотливый мозг прямо на ходу лепит новую версию, сам себе противореча. - Я этот мешочек... нашел! В штабе! Заглянул, а там эти чертовы брюлики! Я же не дурак орать на весь Дом офицеров, привлекать лишнее внимание к семье начальника гарнизона! Думал, принесу домой, спрячу тихонько от греха подальше, а потом, как шумиха уляжется, лично отдам Стрельникову и выслужусь! Положил аккуратно в комод, под белье, чтоб никто посторонний не наткнулся! - Гриша резко останавливается и тычет в меня трясущимся пальцем. - А ты?!

Я еле сдерживаю изумленный смешок при виде такой бесстыжей наглости с перекладыванием ответственности. Его логика трещит по швам, он сам себе противоречит в каждом предложении, но в своем бешенстве этого даже не замечает.

- Ты, курица слепая, полезла свои тряпки перебирать! Нашла чужую вещь - и что?! - продолжает он возмущаться. - Нет бы подойти, спросить мужа: «Гриша, а что это такое?». Нет, зачем нам мозги включать! Она просто молча берет и перекладывает непонятный сверток мне в рабочую сумку, даже не заглянув внутрь! Я же его специально на самое дно засунул, чтоб ты не лезла! Какого хрена ты вообще его трогала и молчала?!

Я старательно кусаю губы, чтобы не фыркнуть.

Господи. Он реально сам поверил в этот бред и считает, что я случайно наткнулась на улику во время уборки, а потом тупо скинула её ему в портфель, даже не поняв, что держу в руках! Что ж, ладно, поддержу его удобную версию.

- Я... думала, это твои какие-то военные детали, Гриш... - бормочу в ответ, глядя в пол. - Запасные пуговицы от мундира или запонки... Сумка же открытая стояла на стеллаже. Я просто положила к твоим вещам, чтобы не потерялось... Я же не знала, что там чужие бриллианты!

- «Пуговицы»! - злобно передразнивает он меня. - Идиотка! Безмозглая, криворукая клуша! Ты из-за своей тяги перекладывать вещи с места на место только что растоптала мою карьеру! Синицын же теперь на каждом углу растреплет, что Волков - вор!

Он мечется по коридору, как загнанный в угол зверь. Его трясет от осознания того, что он сам настоял на обыске, сам вытряхнул свою сумку и сам себя закопал. И всё из-за моей мнимой «уборки».

- Я сейчас иду в офицерский клуб, - рычит он, тяжело дыша и натягивая куртку. - Мне нужно срочно найти Сандру и ее отца, попытаться как-то замять этот идиотизм! А ты будешь сидеть здесь. Взаперти, - он сгребает с полки шкафа мои ключи от квартиры и чеканит: - Чтобы никаких женсоветов, никаких прогулок и никаких звонков подружкам! Посидишь и подумаешь над своим поведением, пока я не вернусь. И молись, Люба, молись, чтобы я смог получить прощение у Стрельникова за твою тупость!

Он выходит, с грохотом захлопнув стальную дверь, и я слышу, как замок тяжело проворачивается на два оборота. Шаги стихают на лестнице. Только после этого позволяю себе перевести дух.

Внезапно из моей сумки, брошенной на пуфик в прихожей, раздается негромкая трель звонка.

Я вздрагиваю всем телом. Звук кажется оглушительным в пустой квартире. Настороженно расстегиваю молнию сумки и выуживаю телефон. Экран ярко светится, показывая незнакомый номер, но я узнаю его мгновенно. Цифры буквально выжжены в моей памяти. Это тот самый номер, выведенный жестким, размашистым почерком на обороте библиотечного пропуска, который я заучила как молитву.

- Да? - выдыхаю в трубку почти беззвучно.

- Любовь Ярославовна.

От этого низкого, с легкой хрипотцой голоса по спине мгновенно пробегает электрический разряд, напрочь выжигая остатки страха перед мужем. Соболев говорит по-деловому сухо, но я отчетливо слышу за этой командирской сдержанностью вибрирующее напряжение.

- Роман Александрович, - я прикрываю глаза, невольно прижимаясь лбом к прохладной стене. Просто слышать его сейчас - это как глоток кислорода в газовой камере.

- Вы можете говорить? Вы одна? - быстро спрашивает он, переходя сразу к делу.

- Да. Муж ушел в офицерский клуб. Я... одна.

- Отлично. Мне нужно с вами встретиться, Люба, - он снова, как тогда под дождем, опускает отчество, и это звучит невероятно интимно. - Это не телефонный разговор, но времени у нас до утра.

Я замираю, вцепившись пальцами в край куртки.

- Что случилось?

- Завтра в восемь ноль-ноль комиссия Стрельникова официально закрывает дело о моем падении как «несчастный случай». Они уничтожат все материалы, - его голос звучит жестко, по-командирски рублено. - Но мои люди час назад привезли из независимой лаборатории результаты соскобов с пола у зимнего сада. Там лошадиное количество снотворного. А на станции в соседнем городе военная полиция по моей наводке сняла с поезда срочника Гордеева. Того ушастого. И он уже поплыл на допросе.

У меня перехватывает дыхание. Итак, капкан вокруг Гриши захлопывается.

- Я инициирую передачу дела напрямую в военную прокуратуру округа сегодня ночью, - продолжает Соболев. - Но чтобы дать делу железобетонный ход и прижать Стрельникова к стенке, мне нужны ваши письменные показания. Официальные. Обо всем, что вы слышали в бильярдной между вашим мужем и Александрой. Если мы не пришьем ваши показания к секретному досье сегодня, завтра они выкрутятся и выйдут сухими из воды. Вы готовы дать им ход, Люба? Пойти против мужа?