Развод. Пока смерть не разлучит...вас!

Глава 6

– Лена… – голос Максима дрожал, я никогда такого не слышала. – Я не знаю, как это объяснить. Я сам… я не помню.

Я усмехнулась, вставая с пола.

– Не помнишь? Максим, двадцать четыре года брака. Ты — хирург с идеальной памятью на каждую секунду операционной. И тут вдруг — «не помню»?

Он опустил голову, провёл руками по лицу.

– После той операции… она длилась двенадцать часов. Я был выжат, как лимон. Каждое движение стоило сил. Я вышел в кабинет и… всё. Тьма. Как будто выключили.

Я смотрела на него, и во мне клокотала ненависть.

– А потом?

– А потом я очнулся дома. Утром. Думал, просто усталость. Переработал. – Его голос хрипел. – Но камеры в клинике… – он замолчал, сглотнул. – Камеры зафиксировали, что в ту ночь она была у меня в кабинете. Долго. Я стал пересматривать когда она появилась.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

– И ты хочешь сказать, что не знаешь, что там было?

– Я не помню, Лена! – он сорвался, почти закричал. – Клянусь! Я не помню!

Я шагнула к нему, вцепилась взглядом в его глаза.

– А она? Она помнит. Она уверена. Она носит ребёнка и говорит, что он твой. А ты — молчишь и бледнеешь. И всё это… всё это время… ты ничего мне не сказал?

– Я сам до конца не верил! – он схватился за голову. – Я думал, ошибка, случайность, что она придумала. Но теперь… теперь беременность…

Я рассмеялась — остро, больно, так, что самой стало страшно.

– Ты даже не отрицаешь. Даже не борешься. Ты просто… сомневаешься. А мне, твоей жене, матери твоего сына, ты что предлагаешь? Тоже «сомневаться»?

Он бросился ко мне, взял мои руки, прижал к себе.

– Лена, прошу… я не хотел. Если это правда — это был не я. Я был… я даже не знаю, в каком состоянии. Я не помню!

Я вырвала руки.

– Это и есть самое страшное. Ты не помнишь. А я буду помнить всегда.

Слова резали горло, будто бритва. Я чувствовала, как каждый вдох обжигает.

– Лена… – он опустился на колени прямо передо мной. – Не уходи. Не рушь всё. Ты — моя жизнь.

Я смотрела на него сверху вниз и думала: как же больно любить того, кто способен так предать — даже если он клянётся, что сам не знает как.

– Уходи, Максим. Просто уходи. – Я даже не узнала свой голос: ровный, холодный, будто не мой.

Я медленно пошла в спальню, закрыла за собой дверь. Сердце билось так, что слышно было в ушах. Я прижалась к стене, пытаясь удержать хоть какие-то силы внутри, чтобы не рухнуть на пол.

Как? Как мог он? Человек, которому я верила всю свою жизнь. Мужчина, ради которого я жила. Мой муж, мой друг, мой мир. Как он мог вот так — просто перечеркнуть нас?

Я не плакала. Слёзы будто застряли где-то внутри, не выходили. Только боль, такая тяжёлая, что дышать было трудно.

Дверь вдруг распахнулась. Он зашёл, быстрый, решительный, и прежде чем я успела оттолкнуть — резко схватил меня за плечи и развернул к себе.

Его глаза смотрели в упор, горели страхом и отчаянием.

– Лена! – он почти выкрикнул. – Я никогда не хотел другую! Никогда не предавал, не думал даже об этом! Там что-то не так, слышишь? Я сам не понимаю, но знаю одно — это был не я. Или если и я, то… не в себе. Возможно, меня чем-то опоили, я не знаю! Но я не предавал тебя, не предавал нас!

Я вырвалась, сделала шаг назад. Слова его били в голову, но не спасали.

– Максим… – я заговорила тихо, но так, что каждое слово резало, – всё, что ты сейчас говоришь, не уберёт ребёнка из её живота. Понимаешь?

Он побледнел, как мел.

– Ты спал с ней, Максим. – Я выдержала паузу, тяжёлую, как приговор. – При любом раскладе, если ребенок твой, этого я принять не смогу.

Он закрыл глаза, будто от удара, руки бессильно упали вдоль тела.

А я впервые за двадцать четыре года брака почувствовала себя чужой рядом с ним. Совсем чужой.

Макс вышел, а я не включая света, опустилась на край кровати. Комната показалась чужой, будто всё вокруг было не моё: кровать, шкаф, наши фотографии в рамке на тумбочке. Наши. Ещё несколько часов назад это слово грело, а теперь — жгло.

Я прижала ладони к лицу. Хотелось кричать, бить что-нибудь, но вместо этого я просто сидела и слушала собственное дыхание. Оно было рваным, как у загнанного зверя.

Двадцать четыре года, Лена. Двадцать четыре года ты жила для него. Ты была его опорой, его семьёй, его женщиной. Ты делила с ним каждую победу и каждую потерю. И вот — чужая девчонка, младше вашего сына, приходит к твоему порогу с животом. И это конец. Или?

Я обняла себя руками. Боль была такая, что казалось — тело разорвёт изнутри. Но слёз всё равно не было.

Вдруг в коридоре раздались шаги. Я напряглась, но дверь спальни не открылась. Вместо этого — тихий скрип паркета.

Я затаила дыхание.

– Лена… – Его голос был приглушённый, почти шёпот. – Я здесь. Я не уйду.

Сердце сжалось.

Тишина. Потом — звук: он опустился прямо на пол у двери. Я представила: сидит, опершись спиной о стену, и смотрит в пустоту.

– Я не знаю, как тебе доказать, – сказал он глухо. – Но я не предавал тебя. Ни сердцем, ни душой. Я не хотел этого.

Я закрыла уши ладонями. Хватит. Замолчи. Ты уже сделал. Слова ничего не изменят.

Но его голос всё равно пробивался сквозь пальцы.

– Я помню только кабинет после операции… усталость, полное выгорание. Потом — тьма. А теперь она с животом. И я схожу с ума, потому что не понимаю, как это могло произойти.

Я стиснула зубы. В груди рвалось:

– Максим, замолчи! – выкрикнула я наконец. – Замолчи и уйди!

Тишина. Только моё дыхание и его, тяжёлое, за дверью.

Минуты текли медленно, как смола. Я легла на кровать, отвернувшись к стене. Но каждый раз, когда я закрывала глаза, я слышала его дыхание, тихое шуршание одежды, как он меняет позу, сидя на полу.

И это было хуже всего.

Хуже, потому что я знала: он не врёт в том, что любит. Любит меня, любит нас. Я чувствовала это двадцать четыре года и чувствовала даже сейчас. Но любовь не стирает факт. Любовь не убирает из той девчонки ребёнка.