Развод после 40. Я сама привела её в дом

В моем платье с моим мужем

Партия 17Б не сходится.

Я смотрю на таблицу поверх пара от сковородки и понимаю: мясо я ещё спасу, а цифры — нет.

Лук темнеет по краям. Духовка щёлкает железом. На запястье липнет сгущёнка: я готовила торт с масляным кремом, тот самый, из нашей жизни, когда банка сгущёнки и чай в мутных стаканах казались рестораном, если Илья смеялся.

Сегодня мне сорок один.

Внизу уже гости. Наверху должен спать Лёва. Я на секунду гляжу в видеоняню: кроватка тёмная, край одеяла, маленькая пятка в носке.

На подоконнике сидит Граф.

Чёрный кот с белым пятном на груди, будто ему выдали манишку и должность семейного свидетеля.

Граф смотрит на меня так, будто уже знает, чем закончится вечер.

— Не начинай, — говорю я ему заранее.

Он моргает.

В этом доме даже кот получает мои фразы раньше мужа.

В телефоне сообщение от Ильи:

«Глянь 17Б. Быстро. Только без романов».

Без романов — это значит без объяснений, почему партия не может одновременно умереть, воскреснуть и уйти на другой склад.

Я открываю выгрузку.

Списано: 42.
Возврат: 42.
Компенсация клиенту: проведена.
Остаток: ноль.

А ниже — перемещение на склад временного хранения.

Тоже 42.

На «Во Маркете» бывает всякое: товар теряется, штраф прилетает задним числом, возврат приезжает в чужой коробке с запахом кошачьего наполнителя. Граф при слове «наполнитель» двигает ухом. Но мёртвые партии сами не ходят. Даже у нас.

Я открываю строку с маржей.

Две тысячи восемьсот шестьдесят с единицы.

Сорок две единицы — это сто двадцать тысяч сто двадцать рублей.

Не катастрофа для большого склада.
Но слишком ровная дырка для случайности.

Я спускаюсь ниже по таблице.

В примечании к перемещению стоит:

«К. заберёт акты после ПВЗ».

К.

Я смотрю на эту букву дольше, чем надо.

Катя?

Нет. Мало ли К.

В доме, где горит лук, спит малыш, кот смотрит как налоговый инспектор, а свекровь не может найти вилочки в верхнем ящике, женщина не имеет права подозревать каждую букву. У неё на это просто нет свободной руки.

Я провожу пальцем по экрану. Палец саднит: порезалась, когда резала лимон для рыбы. Кровь уже не идёт, но кожа цепляет стекло, будто тело говорит: смотри внимательнее, Марина.

— Марин! — кричит из гостиной свекровь. — А где маленькие вилочки?

У меня.

Как будто дом всё ещё мой, пока кому-то нужны вилочки.

— В верхнем ящике справа!

— Там нет!

Там есть. Там всегда есть. Маленькие вилочки в этом доме находятся примерно так же, как уважение ко мне: только если я лично приду и покажу пальцем.

Я вытираю руки и иду.

Граф спрыгивает с подоконника и движется за мной. Медленно, с достоинством нотариуса, который уже всё видел, но пока ждёт печати.

На полпути меня перехватывает Вика.

На ней новый кашемировый свитер. Илья привёз из командировки. Сказал при мне:

— Моей девочке идёт хорошее.

Я тогда улыбнулась. Женщина с опытом улыбается даже фразам, которые потом хочется разобрать пинцетом.

— Мам, папа сказал, ты операционку можешь Кате отдавать, — говорит Вика, не поднимая глаз от телефона. — Ты же сама устала.

Я останавливаюсь.

— Что значит — отдавать?

— Ну не всё же тебе. Папа сказал, тебе легче будет.

Легче.

Интересное слово.

Обычно его говорят перед тем, как забрать у женщины ещё один кусок жизни и назвать это заботой.

— Вика, где он это сказал?

— Мам, ну не начинай.

Она уходит в гостиную.

Граф останавливается у моей ноги и смотрит ей вслед.

С котом у нас редко совпадают политические взгляды. Но сейчас, кажется, совпали.

Я остаюсь в коридоре с мокрыми руками, с ожогом на запястье, с партией 17Б в голове и с ощущением, что фразы в этом доме уже ходят по комнатам без меня.

На кухню заглядывает Катя.

На ней светлое платье. Моё платье. Я сама отдала: почти новое, просто мне стало тесно в плечах. Катя тогда отказывалась:

— Марина, ну что вы, неудобно.

Теперь носит его так, будто платье с самого начала знало настоящую хозяйку.

— Я достану вилочки, — говорит Катя. — Ты к плите иди. Там пахнет.

От неё пахнет холодным парфюмом и вином. От меня — луком, лимоном, духовкой и дешёвым кофе «три в одном», который мы с Ильёй когда-то пили на вокзалах, когда ездили за первой партией товара и считали каждую сотню.

И сейчас, иногда, я тоже им грешу. Благодаря ему я не сплю на ходу и пока не бросаюсь в людей.

Катя улыбается спокойно.

Как человек, который уже знает, где лежат вилочки.

Граф смотрит на неё снизу вверх. У кота есть талант: он умеет смотреть так, будто знает номер счёта, девичью фамилию и все варианты лжи заранее.

Катя наклоняется к ящику.

Граф не шипит.

Просто перестаёт моргать.

В его системе координат это уже протокол.

— Он всегда такой? — спрашивает Катя.

— Нет, — говорю я. — Только когда чувствует перемещения.

Катя не понимает.

Я тоже не до конца понимаю. Но фраза мне нравится.

Я смотрю на Катю чуть дольше, чем нужно. Она отводит глаза не вниз, как раньше, а в гостиную, туда, где смеётся Илья.

Когда я впервые увидела Катю на площадке, у неё были дешёвые кроссовки, синяя куртка не по размеру и мальчик с красными щёчками. Она стояла у качелей так, будто извинялась даже перед железом.

Я дала её сыну Лёвкины перчатки.
Потом чай.
Потом пакет вещей. Крем. Мазь.
Потом сказала Илье, что в нашем ПВЗ на возвратах нужна аккуратная женщина, чтобы не попасть на подделку.

— Марин, ты всех тянешь в дом, — сказал он.

И улыбнулся.

Мне тогда казалось, он любит во мне эту способность — подбирать, чинить, греть, находить место для чужой беды.

Теперь Катя открывает мой ящик с вилочками.

Быстро.

Без вопроса.