Развод. Позывной "Свобода"

Глава 1

Иногда так мало нужно для счастья -- просто принадлежать себе.

Просто стать свободной...

Я стянула кроссовки с ног, и они шлепнулись у двери с каким-то унылым звуком, будто разделяли мою усталость после изнурительной смены в больнице. Хотелось только тишины, темноты и чая.

Но прихожая встретила меня не тишиной, а атмосферой напряженных сборов. Воздух был густ от дорогого, резковатого парфюма, который Глеб считал своим амплуа — аромат силы, контроля. От его раздражения было неуютно. Оно, казалось, висело в воздухе, как статическое электричество, того и гляди норовя ужалить молнией.

Он уже был почти собран. Безупречные темные брюки, уложенные волосы. Он всегда выглядел с иголочки, никак ведущий хирург одной из передовых клиник области.

Но сейчас он метался по прихожей короткими, энергичными шагами хищника в клетке, не глядя на меня. Его внимание было сфокусировано на сборах в дорогу.

— Где моя шелковая рубашка? Я же говорил, чтобы ты ее приготовила.

Его голос не повысился ни на децибел. Он был ровным, холодным, лишенным интонации. Именно таким, каким он отдавал указания в операционной.

Звучало как упрек, заранее вынесенный приговор за халатность. Сердце у меня сжалось знакомым, тупым спазмом — и так устала, еще он начинает!

Я сделала глубокий вдох, переводя дух, как перед сложной манипуляцией, и просто подняла руку, указав пальцем на спинку стула у консоли. Там, аккуратно разложенная, наглаженная, лежала та самая рубашка. Безукоризненная. Каждая складка, каждый шов — результат моих двадцати минут у гладильной доски сегодня утром, пока он спал.

Он бросил взгляд, быстрый, оценивающий. И фыркнул:

— Сам вижу!

Это «сам вижу» прозвучало как плевок. Я почувствовала, как по спине пробежала волна жара — стыдливая, нелепая злость на саму себя. Зачем я вообще это сделала? Зачем показала? Надо было молчать, пусть бы дальше искал, раз такой умный!

Я разделась, умылась и вернулась в комнату.

Он возился с кожаной папкой, пытаясь запихнуть туда пачку бумаг. Механически, почти рефлекторно, я сделала шаг вперед, рука сама потянулась помочь, аккуратно подравнять листы.

— Ну что ты лезешь!

Он резко отдернул папку, будто мои пальцы были грязными. Его взгляд, наконец, упал на меня — короткий, раздраженный, сверлящий.

— Я сам знаю, что мне нужно.

Я отпрянула. Проглотила комок, который встал в горле. Мы еще с утра повздорили на работе. Видимо он до конца не отошел, да и не хотелось в дорогу ссориться.

Тишина стала невыносимой, давящей. Мне нужно было ее разбить, заполнить чем-то.

— А ты знаешь, кто-то еще из наших будет на конференции? — спросила я, и мой голос прозвучал еле слышно. Просто чтобы сказать что-то. Просто чтобы напомнить, что я здесь.

Он не отрывался от поисков чего-то в ящике комода, выгребая оттуда зарядные устройства и бросая их обратно с легким металлическим лязгом.

— Да кто там будет? Пердуны одни, — выдохнул он с таким презрением, — Ты же знаешь, если бы мог, я бы не ехал!

Его раздражение не было направлено на меня, оно не имело конкретного адресата, оно сочилось из него, отравляя все вокруг. Я наблюдала за ним, за его собранным, идеальным чемоданом на колесиках — символом его упорядоченного мира.

И стало невыносимо жаль себя. Жаль этого тихого вечера одиночества, которого я вдруг испугалась.

Слова сорвались сами, раньше, чем мозг успел их заблокировать:

— Может, мне тоже в пятницу приехать? — Голос дрогнул. Я выдавила улыбку, которая должна быть легкой, безобидной, но, скорее, вышла вымученной, — Тут всего-то сто километров. В выходные погуляем по городу, к Свете со Степкой в гости зайдем.

В глубине души я уже видела эти выходные — узкие улочки чужого города, запах кофе из новой пекарни. Простая, глупая, человеческая радость — сменить обстановку. Сбежать от этих стен, от расписания, от постоянного недовольства.

Но жизнь, как всегда, играла свой сценарий. Вместо того чтобы развеяться, мне на эту неделю, будто по злому умыслу, наставили смен под завязку. И начальство только развело руками: «Что поделать, Виктория Андреевна, форс-мажор, все заняты».

Обычно так не ставили. Никогда. Чувствовалась в этом какая-то мелкая, но оттого не менее гадкая, преднамеренность судьбы.

Я будто попала в ловушку, где стенами была эта квартира, а решеткой — мое собственное расписание. И эта мысль — что я заперта здесь, пока он… пока он будет там — делала горечь во рту еще острее.

Он замер.

Потом, очень медленно, повернулся ко мне всем корпусом. Его движение было плавным, почти хищным. Он оторвал взгляд от вещей и уставился на меня. Это был уже не взгляд раздраженного мужа.

Это был взгляд хирурга, столкнувшегося с неожиданным осложнением. Ледяной, аналитический, изучающий. Он смотрел на меня как на досадную оплошность. Проблему, которая досадливо вторглась в его безупречно спланированный график.

Я почувствовала, как по телу побежали мурашки, и сжала пальцы, впившись ногтями в ладони, чтобы они не дрожали.

— Если ты забыла, я работать еду, а не развлекаться. И я устану. Я не хочу никаких прогулок. Я после всей этой нервотрепки хочу выспаться. У меня на следующей неделе операции одна за одной. Ты это прекрасно знаешь.

Я вздохнула.
Все-то я понимала, но…

— Такси через десять минут. В субботу буду. Может даже поздно, если в клинику заехать придется. Все. Давай. Не жди.

Сухой поцелуй в щеку. Щелчок двери.

В квартире воцарилась та самая тишина, которой я, казалось, боялась больше всего. Поэтому я решила ее срочно наполнить звуками, а себя занять чем-то домашним и умиротворяющим.

Я включила на кухне ноутбук, запустила старый, уютный сериал — просто для фона, чтобы заглушить тиканье собственных мыслей.