Развод. Позывной "Свобода"

Глава 3

В моем кабинете пахло морозным воздухом, принесенным мой с улицы, дорогим табаком и… перегаром. В кресле для пациентов сидел, раскинувшись, как мешок с костями, наш общий с Глебом семейный друг, Лева.

Лев Борисович. Паталогоанатом.

Человек, обычно отличавшийся циничным, ледяным спокойствием, сейчас же он напоминал выброшенную на берег медузу. Лицо землисто-зеленого оттенка, глаза заплывшие, рука, подпирающая лоб, слегка дрожала.

— Вик… — хрипло произнес он, даже не пытаясь подняться. — Делай что хочешь, но к десяти мне надо быть как огурчик. Срочный консилиум. Важный.

Я тяжело вздохнула и прикрыла дверь, отсекая любопытные взгляды из коридора, и прислонилась к ней спиной, скрестив руки на груди.

— Так может нажираться так не следовало с вечера?

— Так я и не планировал, — простонал он. — Но вчера комиссия была из Минздрава. Пришлось встречать и провожать. До утра.

Я вздохнула, подошла к шкафу с медикаментами.
— Нет, я никогда не пойму этих ваших… мужских традиций. Пить после каждой проверки. Это же мазохизм чистой воды.

— Никто не понимает. И тебе не понять, — буркнул Лева, зажмуриваясь от яркого света лампы. — Там своя атмосфера. Свои правила. В общем… спасай.

— Ну конечно, — я уже доставала систему для капельницы. — Ложись на кушетку. Капельницу поставлю, от обезвоживания и интоксикации. И щадящую магнитотерапию на область печени подключу, если хватит сил лежать спокойно. Больше я ничего придумать не могу. Волшебной таблетки от твоего героизма не существует.

Он, кряхтя, перебрался на кушетку. Я готовила растворы, машинально совершая привычные действия, и мысленно уже перебирая планы на день…

В этот момент дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Валентина Семеновна — старшая медсестра. Раскрасневшаяся, всклокоченная, с тем самым отчетом в чуть подрагивающей руке. Она явно несла мне дурные новости, но увидела Льва и осеклась на полуслове.

Ее глаза, полные ярости, метнулись от меня к распростертому на кушетке Льву Борисовичу, к приготовленной капельнице. Ее мозг, всегда ищущий повод для скандала, с видимым трудом обрабатывал поступающую в него информацию: патологоанатом отделения в состоянии, близком к клинической смерти, и реабилитолог, готовящий ему частную капельницу в рабочее время.

— Виктория Андреевна! — завопила она, и ее визг, казалось, заставил вздрогнуть даже стекла в шкафу. — Это что еще происходит?! Прием пациентов без записи?! Личные процедуры в кабинете?! И это… — она трясущимся пальцем указала на Леву, который лишь безнадежно прикрыл глаза ладонью, — это уже переходит все границы! Я немедленно…

— Валентина Семеновна, — холодно, перебивая ее, сказала я, не отрываясь взглядом от шприца, в который набирала из ампулы лекарство. — Это срочная медицинская помощь коллеге в состоянии острой интоксикации. По протоколу, который, я уверена, вы знаете. Лев Борисович участвовал в экстренном вскрытии ночью и, видимо, получил токсическое отравление от… биоматериала. Консилиум в десять. Вы хотите, чтобы представитель нашей больницы пропустил его из-за бюрократии? Или чтобы мы вызывали «скорую», ребят, которые находятся в соседнем здании, и устроили спектакль для всей больницы?

Я посмотрела на нее прямо. Сочиняла я гладко, почти не моргнув. В моем голосе звучала та самая профессиональная, не терпящая возражений интонация, которую я так часто слышала от самого Глеба.

За нашу долгую совместную жизнь, я начала замечать, что иногда копировала его поведение. И, отдать, должное, с такими скандальными людьми — арктический холод в голосе и несгибаемая уверенность работали.

Валентина Семеновна замерла с открытым ртом, ее гнев столкнулся с каменной стеной формальной логики и намека на служебный проступок с ее стороны, если она помешает. Она тяжело дышала, ее взгляд метался.

С кушетки донесся слабый, хриплый голос Левы:

— Валя… ради бога… не ори. У меня череп трещит. Докладную потом напишешь. Что хочешь делай, уйди только.

Старшая медсестра, побагровев еще больше, фыркнула, развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что дрогнули стекла в шкафу.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь бульканьем пузырьков в системе.

— Спасибо, — тихо сказал Лева, не открывая глаз. — Вот же курица…

— Не за что, — отозвалась я, вводя иглу в вену на его руке. Мои пальцы работали точно, автоматически. А мысли уже были далеко.

Дверь снова распахнулась, прежде чем я успела что-то ответить Льву Борисовичу. Валентина Семеновна стояла на пороге, отдышавшись после своей гневной вспышки. Но выражение на ее лице изменилось. Злость сменилась на откровенное, жадное любопытство, смешанное с торжеством. Она сделала два шага вперед, окинула взглядом Леву на капельнице и меня с телефоном в руке, и ее губы растянулись в ехидную улыбку.

— А ты знаешь, — начала она сладким, ядовитым шепотом, который был страшнее ее крика, — что твой благоверный, наше светило, укатил на конференцию отнюдь не в гордом одиночестве? Его видели... в сопровождении. И сопровождение было весьма… элегантным. Некая мадам в норковой шубке, между прочим. Уж очень они к друг дружке льнули, говорят.

Она произнесла это, не сводя с меня глаз, ожидая реакции — слез, истерики, оправданий. Ее взгляд был заносчивым и победоносным. Она пришла смаковать мое падение, упиваться сплетней, которая наконец-то давала ей моральное превосходство над молодой женой успешного врача.

У меня внутри что-то оборвалось и упало в ледяную пустоту. Потом волна жгучего жара ударила в лицо. Шок. Резкий, парализующий.

Я шумно сглотнула и посмотрела ей в глаза.