Развод. Позывной "Свобода"

Глава 4

— Не может быть, — вырвалось у меня само собой, голос звучал глухо. — Глеб не мог. Вы что-то перепутали или вам наговорили.

Она фыркнула, наслаждаясь моментом.
— Да уж, куда нам, простым смертным, против такой пары! Конечно, перепутали. Коллега, наверное, в норковой шубке. В наше-то время!

Я собрала всю остаточную гордость, какая у меня еще была, выпрямила спину. Мой взгляд стал таким же ледяным, как у Глеба в его лучшие (или же худшие) моменты.

— Валентина Семеновна, он действительно уехал с коллегой-кардиологом, доктором Светланой Петровой, для совместного выступления. И если вы закончили с фантазиями, у нас здесь пациент нуждается в покое. Или вы хотите, чтобы я доложила главврачу, как вы мешаете оказанию неотложной помощи ради пересказа базарных сплетен?

Ее торжество на минуту сменилось растерянностью. Мой тон, моя уверенность (блеф, сплошной блеф!) сработали. Она что-то буркнула себе под нос, бросила последний взгляд на Леву, который притворно храпел, и, разочарованно фыркнув, удалилась, на этот раз закрыв дверь тихо.

Как только щелкнул замок, вся моя напускная твердость испарилась. Ноги подкосились, и я тяжело опустилась на край свободной кушетки, спиной к Льву Борисовичу. В ушах гудело. «Норковая шубка… льнули…»

С кушетки донесся хриплый вздох.

— Ну, Викуль… — протянул Лева, не открывая глаз. — Мужики они… словно кошаки мартовские. Нагуляется, яйца проветрит и вернется к кормушке. А твой еще и породитсый. Не сердчай ты так.

Его циничное, пьяное утешение стало последней каплей. Оно не успокоило, а, наоборот, вогнало в белую ярость. От такой участи — быть «кормушкой» — меня затрясло.

— Что ты такое говоришь! — резко обернулась я к нему. Голос сорвался. — Это мой муж! Признавайся, что тебе известно? — прошипела я, нависая над ним. Капельница качнулась, игла едва не выскочила из вены. — О чем ты говоришь? Что значит «нагуляется»? Ты что-то знаешь про Глеба?

Мне хотелось кричать, трясти его, вытрясти ответ. Но я лишь сжала его свободную руку выше локтя так, что костяшки пальцев побелели. Внутри все тряслось, как в лихорадке. Я не хотела этого слышать. Я боялась. Но бежать было уже некуда.

Он выдержал паузу, смотря куда-то в потолок, будто собираясь с мыслями сквозь похмельный туман.

— Вика, — его голос стал тихим и невыносимо четким. — Я патологоанатом. Я вижу то, что люди тщательно прячут. Не только на вскрытии. В бумагах, в историях болезней, в служебных записках. И в случайных репликах в курилке, когда думают, что я не слышу или мне все равно.

Он перевел на меня свой тяжелый взгляд.

— Я ничего конкретного не знаю. Не видел их в постели, если ты об этом. И нет явных сплетен.
Внутри меня все замерло, готовое сорваться в пропасть в любой момент.

— Но я знаю этот тип. Знаю его слабости. И знаю, что у них с Петровой… — он запнулся, подбирая слово, — слишком много «совместных проектов» в последнее время. Конференции, на которые больше никого из отделения не берут. Командировки, которые почему-то всегда совпадают. И… — он вздохнул, — у Петровой действительно новая норковая шубка. Она всем отделением ее обсуждала неделю назад. Сказала, что сама себе подарок на день рождения сделала. Только день рождения у нее в октябре, Вик. А сейчас апрель.

Каждая его фраза вбивала в меня гвоздь. Частички пазла, разбросанные вчерашним вечером — люкс в отеле, злобный шепот Валентины Семеновны, его раздражение при моем предложении приехать, — начали смешиваться в какой-то коктейль Молотова, который того и гляди норовил взорваться.

Частички пазла нет, не вставали на место. Они образовывали уродливую, пугающую картину, очертания которой я отчаянно пыталась зажмуриться и не видеть!

И еще минуту назад брошенная фраза от обозленной на весь мир старшей медсестры, что казалась бредом, внезапно перестала быть фантазией ее воспаленного мозга. Она обрела фактуру, детали, материальность.

«Норковая шубка».

У меня перехватило дыхание. Рука, сжимавшая его рукав, разжалась сама собой.

— Почему… — голос был чужим, хриплым. — Почему ты молчал?

Лев Борисович снова закрыл глаза, его лицо исказила гримаса — не физической боли, а чего-то другого.

— А что я должен был сказать? «Вика, мне кажется, что у твоего мужа, похоже, интрижка с коллегой, но доказательств нет»? Ты бы мне поверила? Послала бы. Их, кстати, и сейчас нет! И что с того, что кому-то что-то показалось?… Я просто… наблюдал. И надеялся, что ошибаюсь.