Развод. Позывной "Свобода"

Глава 5

Слова Льва повисли в воздухе, острые и тяжелые, как хирургические инструменты. Я отшатнулась от кушетки, будто от раскаленного металла.

— Нет, — выдохнула я, и в этом слове была вся моя отчаянная, слепая вера. — Я не верю. Нет. Коллега, и все. Совпадение. Нет никаких доказательств, Лев. Да мало ли что кому показалось!

Голос мой звучал слишком громко, слишком надтреснуто, выдавая панику, которую я же и отрицала. Я машинально поправила халат, обняла себя за плечи.

— Да, мой муж... видный мужчина, — продолжала я, как будто убеждая саму себя. — Еще и должность, положение. Кто ему только глазки не строил! И благодарные пациентки, и не очень... Ты не представляешь, какие истории он рассказывал! Чуть ли не в кабинете лифчики срывали, в лифте задирали юбки. Я всегда... я всегда ревновала. Ужасно. Это меня задевало, знаешь ли. Но я всегда ему верила! И он любит меня. Мы любим друг друга.

Я зажмурилась, ловя в памяти эти редкие моменты откровений, которые когда-то казались доказательствами его преданности. Он же рассказывал! Он делился! Потому что доверял!

— Он мне много случаев рассказывал, как чуть ли не силой выталкивал таких... девиц. Как брезговал. Как говорил, что у него есть я. — Голос мой дрогнул. — Мы ведь давно вместе. Еще с аспирантуры. Практически всю взрослую жизнь. Он пережил со мной все мои глупости, я — его взлеты и падения. Ты думаешь, после всего этого он... он способен на такое?

Я посмотрела на Льва, ища в его уставшем лице хоть каплю подтверждения, хоть тень сомнения в его же словах. Мне нужно было, чтобы он сказал: «Да, Вика, конечно, я погорячился, спьяну бред несу».

Но он лишь смотрел на меня с бездонной, невыносимой жалостью. И в этой жалости не было утешения. В ней была страшная правда, от которой я с таким остервенением отворачивалась все эти месяцы, а может, и годы. Правда, которая жила тихой, колющей болью под ребрами — там, где та самая ревность, которую я так старательно успокаивала его же историями.

Я отшатнулась от кушетки, как от края пропасти. Воздух в кабинете стал густым и ядовитым, каждое слово Льва висело в нем тяжелым смогом.

— Ты, Лёва... давай. Долечивайся тут. Приходи в себя. Поспи, — мои фразы были отрывистыми, механическими. — Мне... я пойду, согласую с медсестрой расписание. И список пациентов.

Я даже имя не смогла вспомнить. Мозг отказывался удерживать такие мелочи, он был забит до отказа одним словом, которое билось в висках: Петрова.

Я вышла из кабинета, не глядя на Льва, и закрыла за собой дверь.

В коридоре яркий свет болезненно ударил по глазам. Я стояла, прислонившись к прохладной стене, в растрепанных чувствах. Дыхание сбивалось, в груди колотилось что-то горячее и колючее — смесь ярости, паники и леденящего стыда. Стыда за то, что меня вот так, публично, почти что при всех, выставили дурой. За то, что я, кажется, последней узнала…

Нет! Я не верю! Пока он мне прямым текстом не скажет, я не поверю никому! Я должна его глаза видеть.

Господи, как же мне успокоиться? Впереди вся смена.

Таня, моя медсестра, стояла у стойки неподалеку, притихшая, как мышка. Она видела, в каком состоянии я вышла, видела, наверное, и мое лицо. Когда я подняла на нее взгляд, она смотрела на меня не с любопытством, а с испугом и искренним состраданием.

— Виктория Олеговна... — начала она тихонько, делая шаг навстречу. — Вы... вы только не расстраивайтесь. Пожалуйста. Вы ее не слушайте.

Она кивнула в сторону, куда удалилась Валентина Семеновна.

— Это она все выдумала. Или сама такое придумала, или услышала где-то краем уха часть, а теперь раздула. Она же... она же просто злая. На весь мир озлобленная женщина. Это ужасно, конечно, такое говорить... но вы не верьте. Никто ничего такого не говорил и не видел. Честное слово.

Она говорила быстро, запинаясь, стараясь утешить, сгладить, заделать ту трещину, которую только что пробили в моем мире. И в ее испуганных глазах я читала не ложь, а желание защитить. Защитить меня от правды, которая, возможно, была еще страшнее сплетни. Ее слова были слабым пластырем на глубокую рваную рану, но в тот момент я почти готова была в них поверить. Просто чтобы отсрочить падение. Просто чтобы сделать еще один вдох, прежде чем провалиться в темноту.