Развод. Позывной "Свобода"

Глава 6

День тянулся как резина, а его окончание наступило неожиданно.

Я выключила свет в кабинете и осталась стоять в темноте, уставившись на полоску света под дверью. Идти домой не хотелось. Никто меня там не ждал, а может скоро и вовсе…

Что «вовсе» — даже думать не хотелось. За сегодня я уже столько всего себе надумала, что это высосало из меня все силы.

Чтобы отдалить момент возвращения в пустоту квартиры, я решила на дорожку выпить чая.

Я поставила чайник, достала пакетик ромашкового чая — его я пила, когда нервы сдавали. Пока вода грелась, я машинально потянула руку к верхней полке шкафчика, где лежали какие-то мелочи. И нащупала что-то холодное, металлическое.

Запасные ключи. От кабинета Глеба. Я когда-то, кажется, год назад, взяла их «на всякий случай» и забыла.

Я сжала связку в ладони. Острые грани врезались в кожу. Мысль, которая тлела весь день, вдруг вспыхнула ослепительно ярко и ужасающе просто: Если он мне изменяет, должны же быть улики.

Не где-то там, в чужом городе, а здесь. В его вотчине. В его святая святых. В его кабинете.

Разум тут же начал строить самые жуткие картины: «А вдруг кто-то меня застукает? Это же другое, кардиохирургическое отделение! Там свои медсестры, свои порядки. Слухов пойдет еще больше! И так уже эта ведьма постаралась…»

Но это было уже выше страха сплетен, выше осторожности. Я поняла, что если я сейчас не пойду и не проверю, я не смогу думать ни о чем другом. Не смогу дышать. Не смогу уснуть.

Я просто сойду с ума в этой тишине квартиры, раздираемая сомнениями.

Я зажала ключ в кулаке так крепко, что костяшки побелели. Чайник выключился с тихим щелчком. Какой там уже чай! Ромашка здесь бессильна!

Выключила свет и направилась вглубь больницы. В сторону сияющих чистотой коридоров кардиохирургического корпуса, туда, где у него был пафосный кабинет для платных приемов особых посетителей.

Каждый шаг отдавался гулко в пустом коридоре. Я шла, не думая ни о чем, кроме холодного металла в руке и жгучего вопроса, на который должен был найтись ответ. Прямо сейчас.

Тени в пустынном вечернем коридоре казались длиннее и гуще, чем днем. Я озираясь на каждый шорох, на далекий скрип лифта, на покашливание за дверью. Сердце колотилось так громко, что мне казалось — его эхо отражается от кафельных стен. Ключ в кармане халата (я снова надела его поверх одежды — для конспирации) жег кожу, как раскаленный уголек.

На повороте за спиной раздались шаги. Ровные, уверенные. Я замерла, прижав к себе папку с документами, как щит.

Из-за угла вышел ночной санитар, Петрович, с пустой тележкой для белья. Он уставился на меня усталыми, ничего не выражающими глазами.

— Доктор Соколова? Что вы так поздно? — пробурчал он.

Мозг заработал с бешеной скоростью. «Документы. Надо сказать про документы».

— Да вот, — мой голос прозвучал хрипло, я сглотнула. — Несу срочные анализы в кардиохирургию. Забыли днем передать.

Я показала ему рукой в сторону, куда шла, держа воображаемую папку. Петрович кивнул, не выражая ни малейшего интереса. Его мир состоял из собственных забот, а не из врачебных тайн.

— Ну, не задерживайтесь. Скоро свет на ночь погасят в коридорах, — предупредил он и поплелся дальше, скрип его тележки постепенно стих вдали.

Я выдохнула, ощущая, как по спине струится холодный пот. Ноги стали ватными. Но облегчение было мимолетным.

Впереди был самый страшный участок — хорошо освещенный главный коридор кардиохирургического крыла, и медсестра могла быть на посту.

Я подождала еще минуту, слившись с тенью, и рванула через открытое пространство короткими перебежками, от одной двери к другой. Вот она, его дверь. Табличка «Г.М. Соколов, Заведующий отделением» горела в свете лампы, словно с укором.

Я замерла перед ней, прислушиваясь. Тишина. Из-за соседней двери доносился приглушенный звук телевизора — дежурный пост.

Дрожащими руками я вытащила ключ. Он со бряцанием вошел в замок — громко, невыносимо громко в этой тишине. Я замерла, ожидая, что сейчас дверь рядом откроется. Но нет. Повернула. Щелчок тоже показался оглушительным.

Я вжалась в образовавшуюся щель, втолкнула себя внутрь и мгновенно закрыла дверь за спиной, прислонившись к ней спиной.

Темнота. И тишина, наполненная его присутствием. Пахло его парфюмом, дорогой кожей кресла, стерильной чистотой и… порядком.

Я стояла, не двигаясь, давая глазам привыкнуть к полумраку, подсвеченному уличными фонарями из окна. Вот она, его вотчина. Его трон. И где-то здесь, наверное, лежали ответы.

Я не рискнула включать верхний свет. Вместо этого нащупала выключатель настольной лампы — тяжелой, бронзовой, подаренной ему каким-то благодарным пациентом. Мягкий, теплый круг света упал только на стол, не пробиваясь в щель под дверью.

Кабинет был образцом педантичного порядка. Каждая книга в шкафу стояла ровно, корешки образовывали безупречную линию. Папки на полках были рассортированы по цвету и толщине. Ни пылинки. На стене, как трофеи, висели бесчисленные грамоты, дипломы, благодарственные письма от пациентов и мэрии, золотые таблички с названиями премий.

Они смотрели на меня бездушными глазами, подтверждая его публичный триумф. Мне стало физически плохо от этого зрелища — такой безупречный фасад, и такая грязь, которая, возможно, скрывалась внутри.

Во мне метались сомнения. Мне было практически физически больно, что я занимаюсь всем этим непотребством, не доверяю мужу, ищу как какой-то вор в ночи непонятно что!

Но…

Я подошла к его массивному столу. Верхняя часть была пуста, если не считать дорогой ручки в стаканчике и стильной подставки для монитора. Я потянула ручку верхнего ящика. Заперто. Нижний, широкий ящик шкафчика под столешницей поддался с тихим скрипом. Внутри — аккуратные папки с надписями «Операционные протоколы», «Научные статьи», «Отчетность». Все на своих местах. Казалось, здесь не может быть ничего личного. Ничего лишнего…