Развод. Позывной "Свобода"

Глава 7

Ключ повернулся. Дверь открылась.

И в помещении вспыхнул свет — яркий, холодный, неоновый свет главной люстры, затопивший каждый уголок помещения и выгоняющий из-под стола мою жалкую тень.

Я прижалась лбом к холодному дереву тумбы, затаив дыхание, чувствуя, как каждый мускул скован диким спазмом.

Кто это? Дежурный? Уборщица? Или… о, Боже… он? Он не мог вернуться, конференция же…

В комнату кто-то вошел.

Я зажмурила глаза, готовясь к крику, к позору, к концу.

Кто-то шагал в мою сторону. Но это были не уверенные шаги, а шаркающие, тяжелые. Послышалось пыхтение и недовольное сопение. Потом — лязг металлического ведра, поставленного на пол. Я аж подпрыгнула!

Уборщица. Аня, кажется, или Валя. Пожилая женщина, которая всегда ворчала себе под нос.

«Черт… как же не вовремя», — пронеслось в голове, панически и обреченно. Сбежать было некуда. Я сидела сгорбившись за столом, как пойманный на месте вор, в самом центре его идеального упорядоченного мира.

Более нелепой и унизительной ситуации сложно было представить.

Собрав остатки воли, я подавила панику. Прятаться дальше было бессмысленно. С глухим стуком сердца я начала подниматься из-за стола, держась за его край.

Уборщица, тетя Валя, как я ее вдруг вспомнила, взвизгнула от неожиданности. Ее ведро звякнуло. Она отшатнулась, судорожно перекрестилась.

— Ой, мать-заступница! Кто тут?! Ой, доктор Соколова! Да вы меня до инфаркта доведете!

— Простите, простите! — залепетала я, и лицо мое мгновенно залилось густым, пунцовым румянцем стыда. — Я… я к мужу пришла. Он попросил документы забрать, я… уронила ручку, искала под столом, и тут вы как раз…

Я сама слышала, как фальшиво и глупо это звучит.

— Извините еще раз! — бросила я и рванулась к выходу, мечтая только об одном — раствориться в темноте коридора.

— Дочка! Подожди-ка! — окликнула меня тетя Валя, и в ее голосе уже не было испуга, а было какое-то смущенное, хлопотливое неодобрение.

Я замерла у двери, не оборачиваясь, чувствуя, как спина горит.

— Я тут это… Я вчера вечером убиралась, — начала она, понизив голос до конспиративного шепота. — Срамота-то какая, неудобно даже… Неловко говорить-то. Вы с мужем тут, видать… ну, развлекались. Или не вы… Да кто ж их разберет.

Она помолчала, давая мне прочувствовать весь ужас ее догадок.

— И трусы, дочка, ты свои, что ли, забыла. Кружевные такие. Я их, чтобы греха не было, в самый нижний ящик в столе сунула. Под папки. Но это ж неприлично! — в ее голосе прозвучало уже настоящее праведное возмущение. — Ты б забрала, а? Не дело это. На работе-то, в больнице! Здесь люди болеют, страдают. Грех, ей-богу, грех!

Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые, как приговор. Они били не в бровь, а в глаз, подтверждая все мои худшие подозрения самым пошлым, самым унизительным образом.

Кружевные трусы. В его кабинете. И уж явно не мои.

Я растерянно протянула руку. Тетя Валя сунула мне в ладонь маленький комочек тонкого черного кружева. Он обжег кожу, как раскаленный уголек. Первым порывом было отшвырнуть эту гадость куда подальше, с воплем вырвать его из памяти, из реальности. Но тело не слушалось. Меня ввело в полный, ледяной ступор.

Сотни мыслей закружились в бешеном, мучительном хороводе. Вот оно. Доказательство. Осязаемое, мерзкое, пахнущее другой женщиной.

Хотела улику? На, держи. Можешь теперь пойти и надеть их ему на голову, когда он вернется.

Но стало ли мне от этого легче? Нет. В груди просто образовалась пустота, куда проваливалось все — и боль, и ярость, и сама жизнь. Там теперь был только этот черный комок ткани.

— Да ладно, чего обмерла, — тетя Валя потрогала меня за локоть, и я вздрогнула, как от удара током. — Не скажу я никому. Дело-то молодое, али не было? Я-то думаешь, не была молодая? Была! — она хитро подмигнула, пытаясь снять напряжение, но от этого становилось только хуже. — Но не на работе же! Господи. Тут люди выздоравливают, или наоборот… А сплетни какие пойдут! Сама понимаешь.

Ее оправдания, ее попытки найти хоть какое-то объяснение кроме самого очевидного — что это не мои трусы и не со мной он тут «развлекался» — звучали как жуткий, неуместный фарс. Я смотрела на ее морщинистое, озабоченное лицо и понимала, что для нее я теперь навсегда останусь легкомысленной женой, которая трахается с мужем в его кабинете. Эта маленькая, грязная версия правды была для нее проще и удобнее, чем та огромная, сокрушительная катастрофа, которая на самом деле разворачивалась в моей жизни.

— Спасибо, — выдавила я хриплым, абсолютно пустым голосом. Сжала в кулаке кружевную ткань так, что ногти впились в ладонь. — Я… я больше не буду.

И, не глядя на нее, я вышла, тяжело чеканя шаг. Ноги не слушались. Шаг за шагом по яркому, безжалостно чистому коридору. В одной руке — папка, в другой, спрятанной в кармане халата — вещественное доказательство конца моей прежней жизни.

Оно было крошечным, но бесконечно тяжелым.

Тетя Валя что-то еще говорила вслед, но я уже не слышала. Я побежала по пустым коридорам, и в ушах у меня стучало только одно слово, совпадавшее с ритмом шагов: грех… грех… грех…