Развод. Позывной "Свобода"

Глава 8

Я не помнила, как дошла до своего кабинета. Ноги несли сами, обходя знакомые повороты, словно по рельсам. На удивление, никого не встретила — коридоры окончательно вымерли, погрузившись в ночную, размеренную сонную жизнь.

Ввалилась в свой кабинет, захлопнула дверь и, не включая света, рухнула на жесткую кушетку для пациентов. И тут меня накрыло. Волна, которую я сдерживала весь этот бесконечный день — при Леве, при Валентине Семеновне, при уборщице, — прорвала плотину.

Я разрыдалась. Не тихо, не красиво, а тяжелыми, надрывными рыданиями, которые выворачивали все нутро. Я задыхалась, хватая ртом липкий от слез воздух, и все твердила в пол голоса, в такт судорожным всхлипам:

— Мы столько лет вместе… С моей аспирантуры… Все прошли… И горести, и радости… За что? За что он так со мной? Я же ему доверяла! Как себе доверяла!

Я кричала надрывным сипом в потолок, будто там был судья, который мог все отменить. Но судья молчал. В ответ была только гулкая пустота кабинета и запах антисептика.

Не знаю, сколько я так пролежала. Слезы, в конце концов, закончились. Вытекли без остатка, оставив после себя не облегчение, а огромную, соленую пустыню внутри.

Я лежала без сил, уставившись в блики от уличных фонарей на потолке. За окном давно стемнело, но я ничего не видела.

Я видела другое. Яркую, как кино, картинку: Глеб там, в том самом люксе с камином, на шелковых простынях. Он смеется своим редким, беззаботным смехом, которого я не слышала уже годы. И ублажает ту самую… Светлану Петрову. Ту, чьи кружевные трусы сейчас жгут дыру в моем кармане. Чьим именем я прикрывалась сегодня утром, выгораживая репутацию нашей семьи...

Ту, что теперь, видимо, и занимала его сердце. Если оно у него вообще было.

А я здесь. Брошенная, как старая поломанная кукла. Никому не нужная. Испорченный, отрезанный ломоть, от которого аккуратно, чтобы не запачкаться, избавились.

Нет.

Слово родилось не в голове, а где-то в глубине груди, под грудой обломков. Оно было тихим, но твердым, как камень.

Ни за что.

Я медленно поднялась с кушетки. Ноги дрожали, голова гудела, но пустыня внутри вдруг перестала быть бесплодной. В ней что-то зашевелилось. Холодное и острое. Острые шипы раздражения. Негодование. Обида от несправедливости.

— Я этого не допущу, — прошептала я в темноту. И это был уже не вопрос и не крик отчаяния. Это была клятва. Самой себе.

Он думал, что бросил меня, как верную собачонку, в домашней клетке умирать тоски. Он ошибся. Он оставил меня в моей вотчине. Со всей моей болью, с моим профессионализмом и с внезапной, кристальной ясностью ума, который больше не был затуманен любовью.

Я подошла к столу, включила лампу. Достала брезгливо из кармана злосчастную кружевную тряпку, положила ее в маленький прозрачный пакет для биоматериалов (ирония судьбы) и убрала в ящик. Не как символ горя. Как вещественное доказательство. Первый экспонат.

Потом села за компьютер. Слезы высохли, оставив на лице лишь легкую стянутость и ледяное спокойствие. Я открыла браузер. Начала искать. Не эмоции. Не утешение. Информацию. Сначала — о бутик-отеле «У камина». Потом — о Светлане Петровой. Ее научные работы, ее конференции. Их пересечения с графиком Глеба. Я составляла карту. Карту предательства. И план реабилитации. Только на этот раз пациентом была я. А диагноз — жизнь, которую пора было срочно и радикально менять.

Я резко встала.

Я не хотела оставаться больше ни секунды в этой тюрьме из собственных страданий.

Действовать. Сейчас.

Слезы и самоанализ остались позади, как перегоревший предохранитель. Теперь в голове гудела только одна мысль, четкая и яростная: «Я должна поехать туда. Сейчас.»

Машина стояла под окнами. Сто километров. Час с небольшим по ночной трассе.

Ерунда. Я доеду.

Я ворвусь в этот его шикарный люкс, посмотрю в его наглые, лживые глаза…

И что? Я еще не знала. Но это было уже неважно. Важно было двигаться. Превратить леденящую боль в движение, в скорость.

Я с силой дернула ящик стола, достала сумку. Не думая, на автомате, сгребла в нее самое необходимое: телефон, зарядку, кошелек. Потом замерла. Мне нужна была ясность. Холодная, безжалостная ясность.

Я вышла из кабинета, уже не крадучись. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. На посту у выхода дремал вахтер. Я кивнула ему, не замедляя шага, и вышла в холодную, прозрачную ночь.

Воздух обжег легкие. Я села за руль своей старенькой малолитражки, резко завела мотор. Навигатор высветил маршрут. Сто двенадцать километров. Примерное время в пути — 1 час 15 минут.

Перед выездом на трассу я свернула к круглосуточной заправке. Подкачала шины до нужного давления (Глеб всегда смеялся над моей педантичностью в этих вопросах). А потом подошла к автомату.

«Двойной эспрессо. Самый крепкий».

Пластиковый стаканчик наполнился черной, маслянистой жидкостью. Я отхлебнула. Горячее, горькое, обжигающее. Идеально. Мне нужен был этот заряд, чтобы бил в виски, обжигал изнутри, прогоняя последние остатки сомнений. А горечь чтобы заглушала мою собственную.

Я поставила стакан в подстаканник, переключила передачу и вырулила на ночную трассу. Огни фар прорезали темноту. Скорость медленно, но неуклонно росла. Я не включала музыку. В салоне царил только ровный гул двигателя, тихое шипение климат-контроля и мое собственное, чуть учащенное дыхание. Я смотрела на убегающую вдаль ленту асфальта, подсвеченную фарами, и повторяла про себя, как мантру: «Сто километров. Всего сто километров». Каждый километр был шагом к развязке. Каждая минута — отсроченным выстрелом.

Руки крепко сжимали руль. В глазах, отражавшихся в темном стекле, не было больше слез. Только холодное, сфокусированное безумие и непоколебимая решимость добраться до места.

И предъявить предателю счет за все потерянные годы жизни, что я ему посвятила.

Трасса петляла, уходя в темноту между бескрайних черных полей. Я не была особо опытным водителем. А на трассу, ночью, одна, так и вовсе выехала впервые.