Развод. Позывной "Свобода"

Глава 22

Я вылетела в коридор, и народ там уже гудел, как растревоженный улей.

Мимо пробегали санитары с каталками, медсестры хватали укладки, кто-то кричал в телефон, кто-то раздавал указания. Из динамиков надрывался голос диспетчера: «Внимание всем отделениям! Произошла чрезвычайная ситуация в районе военной части. Массовое поступление пострадавших. Полная мобилизация персонала!»

Я рванула в процедурную, на ходу затягивая волосы в тугой пучок. Таня бежала рядом, ее лицо было белым как мел.

— Что известно? — крикнула я, хватая стерильные перчатки и укладки с перевязочным материалом.

— Дроны, — выдохнула она. — Атака на военную часть. Попали в бензовоз. Там... там пожар. Очень сильный. Говорят, десятки пострадавших.

У меня внутри все оборвалось. Я видела такое однажды, на учениях, когда еще была интерном. Но то были учения. А это — настоящее.

Первые машины скорой уже въезжали во двор больницы, когда мы еще не успели добежать до приемного покоя. Визг сирен разрывал вечернюю тишину на куски. Из распахнутых дверей выскакивали фельдшеры, и я увидела...

Господи.

Кровь. Ее было так много, что она заливала носилки, капала на асфальт, оставляла страшный, багровый след. Люди кричали. Не просто кричали — выли, захлебываясь болью и ужасом. Кого-то выносили на руках, кто-то шел сам, держась за стену, оставляя кровавые отпечатки ладоней.

— В реанимацию! Троих в реанимацию! — заорал кто-то.

— Этого в операционную, быстро!

— Где хирурги? Хирурги, мать вашу!

Я рванула к ближайшим носилкам. На них лежал молодой парень, совсем мальчишка, в разорванной форме. Лицо — сплошное месиво из сажи, крови и ожогов. Он хрипел, пытался что-то сказать, но изо рта вырывался только булькающий звук.

— Тихо, тихо, — я уже работала руками, накладывая жгут, пережимая артерию, оценивая повреждения. — В реанимацию! Быстро! У него пневмоторакс!

Носилки умчались. Я обернулась — и замерла.

Двор заполнялся людьми. Их везли, несли, тащили. Кто-то сидел прямо на земле, прижимая к груди окровавленную руку.

— Виктория Олеговна! — Таня дернула меня за рукав. — Там! Еще!

Я побежала. Дальше все слилось в один бесконечный, кошмарный поток.

Я перевязывала, останавливала кровь, вправляла вывихи, накладывала шины, делала обезболивающие уколы прямо в коридоре, потому что на всех каталок не хватало. Крики, стоны, запах горелой плоти и крови — все смешалось в один сплошной, тошнотворный ком.

Перед глазами мелькали лица. Молодой лейтенант с оторванной кистью — я проверяла время наложенного жгута, а он смотрел на меня и повторял: «Я только женился, сестра, я только женился...».

Пожилой прапорщик с ожогами половины тела — он молчал, только зубы скрипели так, что было слышно сквозь гул. Девушка-контрактник, вся в саже, с обоженной спиной — ее уносили в операционную, и она уже не кричала, только смотрела в потолок остановившимися глазами.

— Давление падает! — крикнула медсестра откуда-то справа.

— Инфузию! Две! Быстро!

— Он не дышит! Интубацию!

Я металась между ранеными, успевая везде и нигде. Я не была ни терапевтом, ни хирургом, не могла дать полноценную оценку полученным повреждениями, но первую помощь, особенно в таких условиях, нас учили оказывать всех.

Руки работали скорее на автомате — навыки, вбитые годами, сейчас спасали жизни. Перевязка, жгут, укол, следующий. Перевязка, жгут, укол, следующий.

В какой-то момент я подняла голову и увидела, что коридор забит носилками. Их ставили прямо на пол, потому что каталок больше не было. Кто-то лежал на носилках, кто-то прямо на полу, на брошенных куртках и простынях. Кровь была везде. На стенах, на полу, на моих руках, на лице.

Я вытерла лоб тыльной стороной ладони и оставила на нем красный след.

— Виктория Олеговна! — Таня снова была рядом. Ее халат превратился в буро-красное месиво, глаза лихорадочно блестели. — Там, кажется, еще привезли! У нас мест нет!

— Освобождай процедурные! Все койки в коридор! Перевязочную — под реанимацию! — скомандовала я, и голос мой, охрипший от волнения и криков, звучал чуждо и страшно. — Бегом!

Я рванула к выходу, куда уже заносили новые носилки. Мимо пробежали санитары с очередным раненым — молодой парень, почти мальчишка, весь в саже, рука висит плетью, но глаза открыты, смотрит осмысленно. Живой. Слава богу, живой.

Я металась между носилками, поставленными прямо в коридоре, потому что палаты были забиты под завязку. Перевязывала, колола обезболивающее, давала указания медсестрам, успокаивала тех, кто был в сознании. Руки работали на автомате, но голова была ясной — адреналин выжег всю усталость, всю боль, все мысли о Глебе.

Вдруг чья-то рука схватила меня за халат. Я обернулась. На носилках лежал парень — совсем молодой, лет девятнадцать-двадцать. Форма военная, изорванная, прожженная. Лицо в копоти и крови, но глаза — огромные, синие, полные такого дикого, животного ужаса, что у меня сердце сжалось.

— Сестра... — прохрипел он. — Сестра, помогите... Я не хочу умирать, сестра... Мама... Мама меня ждет...

Я опустилась рядом с ним на колени. Начала быстро осматривать — ожоги на руках, на шее, глубокая рваная рана на боку, но, кажется, внутренние органы не задеты. Кровотечение было сильное, но не смертельное и уже остановлено. Жить будет. Должен жить.

— Тихо, тихо, — я протерла ему лицо влажной тряпочкой, стараясь не причинять лишней боли. — Ты будешь жить, слышишь? Не смей умирать. Как тебя зовут?

— Леша... — выдохнул он. — Алексей...

Я замерла на секунду. Леша. Моя знакомая, Светлана из регистратуры, все время рассказывала про своего сына Лешу. Показывала фото — такой светлый, улыбчивый парень. Только что в армию проводила. Плакала, переживала, молилась за него каждый день.

— Леша... — прошептала я, всматриваясь в его лицо сквозь кровь и сажу. — Твоя мама... она в регистратуре работает?

Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд.