Развод. Позывной "Свобода"

Глава 23

Я вырубилась, едва голова коснулась жесткой подушки на кушетке в своем кабинете. Даже не вырубилась — провалилась в черную, беспробудную пустоту без снов, без мыслей, без ничего. Тело просто отключилось, исчерпав последние запасы адреналина.

Сколько прошло времени — не знаю. Меня выдернула из небытия моя медсестра Танюша. Она трясла меня за плечо, и ее голос доносился будто сквозь толщу воды.

— Виктория Олеговна! Виктория Олеговна, проснитесь!

Я с трудом разлепила веки. Веки были словно чугунными, ресницы слиплись, во рту — пустыня.

— Таня? — прохрипела я, пытаясь сесть. Тело не слушалось, каждую мышцу ломило, будто меня били палками. — Что случилось? Еще раненые?

— Нет-нет, все нормально, — она быстро замахала руками. На ней уже был свежий, чистый халат, лицо умыто, волосы убраны. Я смотрела на нее и чувствовала себя пещерным человеком. — Острая стадия миновала. Тех, кто с легкими ранениями, увезли в районные больницы. Тяжелые — у нас, но все стабильно, насколько это возможно. Скоро общее совещание в конференц-зале. Главврач собирает всех, кто был на ночном дежурстве. Нужно... — она замялась, подбирая слова. — Вам бы в порядок себя привести.

Я опустила глаза на свой халат. Тот самый, в котором я работала всю ночь. Он был бурым с разводами йода и еще бог знает чего. Я перевела взгляд на руки — они тоже были с корками грязи под ногтями, въевшейся и засохшей.

Меня аж передернуло.

— Господи, — выдохнула я.

Попыталась пригладить волосы рукой и тут же почувствовала, что они спутались в колтун, торчат в разные стороны, а пальцы натыкаются на что-то засохшее. Я поднесла прядь к глазам. Чья-то чужая кровь.

Меня передернуло так, что свело скулы.

— Там душ в ординаторской, — быстро сказала Таня. — Я вам оставила чистое: халат, полотенце. И воду горячую включили. Так что можно.

Я кивнула, с трудом поднялась на ватные ноги. Таня поддержала меня под локоть.

— Спасибо, Танюш, — прошептала я. — Ты — золото.

— Идите, идите, — она подтолкнула меня к двери. — У вас полчаса примерно.

Горячая вода — это было спасение. Я стояла под тугими струями и смотрела, как бурая вода уходит в слив, унося с собой следы этой ночи, чужую боль, чужую кровь, чужие слезы. Волосы пришлось мыть трижды, прежде чем они стали чистыми. Тело горело после душа, но это была приятная, живая боль.

Я смотрела на себя в запотевшее зеркало и не узнавала. Глаза ввалились, под ними залегли темные тени, губы потрескались. Но взгляд... взгляд был другим. Тверже. Спокойнее. Я видела смерть этой ночью. Я держала человека за руку и не отпускала. И это меня изменило.

Я натянула свежий халат, туго затянула волосы в пучок и вышла.

Конференц-зал был полон. Собрались все, кто дежурил вчера: врачи, медсестры, санитары, даже пара фельдшеров со скорой. Все выглядели такими же измотанными, как я. Кто-то дремал, сидя на стуле, кто-то пил кофе огромными кружками, кто-то просто молча смотрел в стену.

Главврач, Илья Семенович, стоял у трибуны, перебирая бумаги. Рядом с ним — несколько человек в военной форме. Я скользнула по ним взглядом, отмечая про себя, что военные, вероятно, пришли благодарить, доложить обстановку, и уже хотела сесть на свободное место в последнем ряду.

И вдруг замерла.

Он стоял чуть в стороне от остальных, в идеально выглаженной военной форме, с нашивками, которых я не понимала. Высокий, широкоплечий, с жесткими чертами лица, которые я запомнила так хорошо, как будто видела его минуту назад. Он слушал, о чем говорит главврач, и лицо его было спокойным, официальным, чуть усталым.

Родион.

Я застыла посреди прохода, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Что он здесь делает? Он в форме? Военный! Кто он вообще такой?

Он словно почувствовал мой взгляд. Медленно повернул голову, и его глаза встретились с моими. На секунду — всего на секунду — в его взгляде мелькнуло что-то живое. Какая-то искра узнавания, может быть, даже тепла. А потом лицо снова стало непроницаемым, официальным.

Я заставила себя сесть на ближайший стул. Ноги не держали. Рядом кто-то подвинулся, что-то спросил, но я не слышала. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Главврач начал совещание. Говорил о том, как мы сработали, о героизме, о том, что ночью были спасены десятки жизней, что больница показала себя с лучшей стороны. Я кивала, но слова пролетали мимо.

Потом слово взяли военные. Представитель части говорил какие-то правильные, казенные слова благодарности, я слушала вполуха. А потом к трибуне вышел Родион.

Он встал прямо, руки за спину, взгляд — поверх голов. И заговорил. Голос был тот же — низкий, чуть хрипловатый, но сейчас в нем не было той грубой, усталой простоты, как в машине. Сейчас это был голос офицера. Четкий, сухой, официальный.

— От лица командования воинской части 55123 разрешите выразить искреннюю благодарность всему медицинскому персоналу, принимавшему участие в ликвидации последствий чрезвычайной ситуации. Вашими усилиями была оказана неоценимая поддержка пострадавшим. Действия дежурной смены признаны образцовыми. Мною будет направлено ходатайство о привлечении к ведомственным наградам врачей и медсестер, работавших в эту ночь.

Он говорил и говорил, а я сидела и смотрела на него во все глаза, пытаясь соединить этого человека — в форме, с нашивками, с официальным тоном — с тем, кто врезал моему мужу в отеле, кто спал на полу в спальнике, кто поставил мне колесо и уехал, не взяв денег.

Кто же ты такой, таинственный Родион?

Совещание закончилось. Все зашумели, задвигали стульями, потянулись к выходу. А я сидела, словно приросшая к месту, и смотрела, как он разговаривает с главврачом, как пожимает руки военным, как направляется к двери.

Он проходил мимо меня. Почти вплотную. Я смотрела на его профиль, на жесткую линию челюсти, на свежие царапины на скуле — откуда? Вчера прилетело? Нет ли еще повреждений? — и не могла вымолвить ни слова.