Развод. Позывной "Свобода"

Глава 24

Я спрятала визитку в карман халата, и крепко сжала ее в руке, провожая его взглядом. Я его видела второй раз в жизни. Но так бывает… Видишь человека, и понимаешь, что можешь ему доверять.

Сейчас, когда я по всем ощущениям тонула на льдине, любая зацепка за хоть что-то реальное, надежное, казалась спасением.

Ноги сами понесли меня в регистратуру. Сама не знаю зачем. Может, хотелось увидеть Светлану, убедиться, что с Лешей правда все хорошо. Может, просто боялась оставаться одна со своими мыслями.

Светлана сидела за своим стеклянным окошком, уткнувшись в монитор, но я сразу увидела — она не работает. Руки замерли над клавиатурой, взгляд расфокусирован, губы шевелятся беззвучно. Когда я подошла, она подняла голову — и я увидела ее лицо. Красные, опухшие глаза, под глазами — тени, щеки мокрые от свежих слез.

— Света... — начала я, но она уже вскочила, вылетела из-за перегородки и повисла у меня на шее, обдавая запахом валерьянки и больничного мыла.

— Вика! Виктория Олеговна, спасибо! — она рыдала, вцепившись в мой халат, сотрясаясь всем телом. — Мне сказали... мне сказали, что это вы... что ты его держала, что ты не дала ему... Господи, Вика, если бы не ты... если бы не ты...

Я обняла ее в ответ, чувствуя, как сама начинаю дрожать. Вчерашняя ночь вдруг накатила снова — запах гари, кровь на руках, эти синие глаза, полные ужаса, и его хриплое: «Мама меня ждет...»

— Тише, тише, — гладила я ее по спине, чувствуя, как под пальцами ходуном ходят худые лопатки. — Он жив, Света. Он будет жить. С ним все будет хорошо. Ты слышишь? Хорошо.

— В реанимации сказали — если бы вовремя не остановили кровь... если бы не перевязка... — она оторвалась от меня, посмотрела опухшими глазами, схватила мои руки, сжала до боли. — Ты ему руку держала, да? Он мне сказал. Он в сознание пришел на минуту и сказал: «Доктор Соколова меня держала». Сказал, что ты с ним говорила, что ты его заставила бороться. Викочка Олеговна... как я тебя отблагодарить могу? Что хочешь проси!

— Ничего не надо, — я сама еле сдерживала слезы. — Он сам борец. Сам. Я просто рядом была. Это он — молодец. Это он выжил.

— Неправда, — замотала головой Светлана, вытирая слезы рукавом халата. — Неправда. Я знаю, как там бывает. Мой двоюродный брат в Чечне погиб, потому что... потому что не успели. А тут... Господи, спасибо тебе, Вика...

Она снова полезла обниматься, и я позволила себе на секунду закрыть глаза и просто чувствовать это — тепло другого человека, благодарность, живую, настоящую, которая согревала лучше любого кофе.

— Света, ну хватит, правда! Иди к нему, — сказала я, мягко отстраняясь. — Иди. Он тебя ждет. А я... я тут. Если что — зови.

— Я за тебя молиться буду.

— Свет, кончай. Ну правда, мне аж неловко, — я остановила ее уже в дверях, сама не понимая, зачем это говорю. — А вообще... ты знаешь, я хотела спросить. Вот командир твоего Леши... Родион... ты что-нибудь о нем знаешь?

Света замерла, потом медленно обернулась. Ее лицо изменилось — глаза загорелись каким-то особенным светом, губы расплылись в мечтательной улыбке. Она даже руками всплеснула, будто я спросила о чем-то невероятно важном.

— Ой, Вика! — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Ой, Вика, ты же видела этого мужчину! Когда он в палату к Лешке зашел — я чуть со стула не упала. Такой... такой... — она закатила глаза, подбирая слова. — Высокий, плечистый, форма на нем сидит — ну просто картинка! А глаза... строгие такие, но когда на Лешку посмотрел — прямо потеплели.

Она перевела дух и продолжила с еще большим воодушевлением:

— Он герой, Вика! Настоящий герой! Лешка мне потом все уши прожужжал: «Мам, это сам Ветров! Он в трех командировках был! У него орден Мужества! Он своих из-под обстрела вытаскивал, раненый, а все равно тащил!» Представляешь? Солдаты его за глаза «батей» называют. Говорят, строгий, но справедливый. За своих — горой. Если кто из его пацанов в беду попал — он душу вынет, а поможет.

Я слушала, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Орден Мужества. Своих из-под обстрела тащил.

— А Лешка говорит, — Света понизила голос до заговорщического шепота, — что он не просто командир. У него там должность какая-то серьезная, но Лешка точно не знает. Говорит, все офицеры перед ним навытяжку стоят. А он сам простой, без понтов. К каждому солдату подошел в госпитале, каждому руку пожал, каждому спасибо сказал. Лешке вообще отдельно спасибо сказал — за то, что не струсил, что людей из огня вытаскивал. Представляешь?

Я представляла. Очень хорошо представляла. Я видела, как он умеет быть разным — грубым и нежным, жестким и заботливым. Как он может врезать обидчику и как может поцеловать кончики пальцев.

— А ты откуда его знаешь? — вдруг спросила Света, с любопытством глядя на меня. — Ты ж вроде с военными не работаешь?

Я замялась, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— Ну... случайно познакомились. Перед терактом. Он мне помог, когда я в тот город ездила...

— В город? — Света подняла бровь. — А зачем ты туда ездила?

Я отвела взгляд.

— Да так... по делам. Семейным. Пойду я.

Света понимающе кивнула — она, как и все в больнице, уже наверняка слышала сплетни про меня и Глеба. Но ничего не сказала, только вздохнула.

— Ну, смотри, Вика. Мужик он, судя по всему, правильный. Такие на дороге не валяются. Если что — держись за него.

Она кивнула, вытерла лицо ладонями, попыталась улыбнуться — вышло криво, но искренне. И уже развернулась, чтобы уйти, когда дверь в холл распахнулась.

Я даже не сразу поняла, что происходит. Просто услышала голос. Женский, звонкий, чуть нараспев, с интонациями человека, который привык, что его слушают.

— ...и вот представляешь, мы с Глебом Михайловичем буквально за ночь доработали ту самую статью. Он такой гениальный систематизатор, я просто восхищаюсь! А в отеле, кстати, было так уютно, нам даже камин растопили, представляешь? Для рабочей атмосферы, конечно...