Развод. Позывной "Свобода"

Глава 25

Неделя после теракта пролетела как один бесконечный, тягучий день. Я приходила на работу затемно, уходила затемно, между — пациенты, перевязки, процедуры, бесконечные карточки и назначения. Работа спасала. В работе не нужно было думать.

Но мысли все равно находили.

«Ты теперь своя».

Эти слова Родиона врезались в память, как татуировка под веками. Я прокручивала их снова и снова, пытаясь понять, что они значат. Что значит «своя» для человека, который одним ударом вырубил моего мужа, напоил чаем, уступил диван, поставил колесо и исчез, чтобы появиться через несколько дней в военной форме с благодарственной речью? Кто он? Кто-то с такими полномочиями, что может ходатайствовать о наградах?

Я злилась на себя. На свою слабость. На то, что после всего, что сделал Глеб, я вообще способна думать о другом мужчине. Ведь очевидно! В моей жизни с мужчинами покончено!

Но мысли о Родионе приходили сами — теплые, тревожные, сбивающие дыхание. Особенно тот момент, когда он поцеловал мои пальцы. Я могла чувствовать этот поцелуй еще несколько дней — легкое жжение на коже, будто там осталась метка.

Вечером пятницы я возвращалась домой смертельно уставшей. Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. В голове была только одна мысль — душ, кровать, забыться до утра.

Я завернула во двор и остановилась как вкопанная.

У подъезда, на нашем обычном месте, стоял знакомый черный джип. Глеба.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Я смотрела на эту машину и не могла пошевелиться. Он вернулся? Зачем? Что ему нужно?

Внутри все сжалось в тугой, ледяной ком. Я заставила себя идти. Шаг за шагом. К подъезду, к лифту, к двери, за которой...

Я открыла дверь своим ключом. Вошла. И замерла.

В прихожей горел свет. Пахло его парфюмом и свежим кофе. На вешалке висела его куртка — та самая, дорогая, кожаная. Рядом — мой пуховик, который я убирала в шкаф, теперь снова болтался на виду.

Я прошла в гостиную. Все было переставлено. Не кардинально, но вещи сдвинуты, на журнальном столике — его ноутбук, стопка бумаг, чашка с недопитым кофе. Мои мелочи — книга, которую я читала, зарядка от телефона, пустой стакан — исчезли. Словно их никогда не было.

Я рванула в спальню. Распахнула дверь.

Он стоял у открытого шкафа, в домашних брюках и футболке, и спокойно раскладывал свои вещи на полках. На моих полках. Мои свитера были сдвинуты в кучу, кое-как переброшены на другую сторону. Его рубашки висели ровными рядами, его джемпера лежали идеальными стопками.

Он обернулся на звук шагов. Посмотрел на меня спокойно, без тени смущения или вины. Как смотрят на постороннего, случайно зашедшего не в ту комнату.

— А, это ты, — сказал он ровно. — Есть хочешь? Я заказал еду, скоро привезут.

У меня перехватило дыхание.

— Ты... что ты здесь делаешь? — выдавила я, чувствуя, как голос срывается. — Как ты... это моя квартира!

— Ты что-то явно перепутала. Ты хотела сказать МОЯ квартира? — поправил он, не поворачиваясь, продолжая раскладывать вещи. — В крайнем, общая. И я имею полное право здесь жить. Квартира куплена в браке, Вика. Если ты забыла, напоминаю.

— Ты уехал! — воскликнула я. — Ты собрал вещи и уехал! Ты сказал, что я могу уходить! Что за...

— Я сказал, что даю тебе неделю на раздумья, — перебил он, наконец поворачиваясь ко мне. В его глазах не было злости, только холодное, спокойное превосходство. — Неделя прошла. Ты никуда не ушла. Значит, остаешься. И я возвращаюсь. Все логично.

— Ничего не логично! — закричала я, сжимая кулаки. — Я не согласна! Я не хочу с тобой жить! Ты мне изменил, ты...

— Докажи, — усмехнулся он, и эта усмешка была хуже пощечины. — Докажи в суде. А пока — я здесь. Имею право. И советую тебе привыкать.

Он отвернулся, взял с кровати стопку своих футболок и понес к шкафу, продолжая меня игнорировать. Как будто меня не существовало. Как будто я была мебелью, которая вдруг заговорила.

Я стояла посреди спальни, сжимая ремешок сумки до побелевших костяшек, и чувствовала, как мир рушится во второй раз. Только теперь быстро не ярко и резко, как в отеле, а медленно, вязко, невыносимо.

Он вернулся. Он занял свое место. И делал вид, что ничего не случилось.

А я? Что я могла сделать?

Утро субботы началось с того, что я не выспалась. Всю ночь ворочалась, прислушиваясь к дыханию из спальни — он лег там, на своей половине, как ни в чем не бывало. Я осталась в гостиной на диване, под пледом, сжимая в руке телефон и надеясь на чудо.

Я пришла на работу с тяжелой головой и ватными ногами. Таня встретила меня у дверей кабинета — бледная, с круглыми от волнения глазами.

— Виктория Олеговна... — начала она шепотом. — Там такое...

— Что? — насторожилась я, чувствуя неладное.

— Список на повышение... — она замялась, теребя край халата. — Вас там нет.

Я замерла.

— В смысле — меня нет? Меня же включили месяц назад. Я прошла все собеседования, у меня высшие баллы по...

— Ее убрали, — Таня понизила голос до едва слышного. — Валентина Семеновна написала докладную главврачу. Я случайно увидела, когда относила бумаги в канцелярию. Она там такого понаписала... про ваше нестабильное эмоциональное состояние, про непрофессиональное поведение...

— Какое еще поведение? — у меня перехватило дыхание.

— Ну... — Таня покраснела, отводя глаза. — Она намекала на тот случай, когда вы... ну, когда зашли к Льву Борисовичу. И еще про то, что вас ночью видели... ну, с военным. Который потом на совещании выступал. Она сказала, что это... непрофессиональные связи на рабочем месте, что это отвлекает от работы, что вы в неадекватном состоянии...

Я слушала и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Второй раз за сутки.

Валентина Семеновна. Злобная, мелочная бабенка, которую я всегда старалась не замечать, нанесла удар в спину. И попала точно в цель.

— Где главврач? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость.