Развод. Предатель, я ненавижу тебя!

Глава 17

У меня темнеет в глазах.

Как?..

Это же моя карта! Мой личный счет! Там были мои накопления, деньги, которые я откладывала еще до декрета! Детские пособия! Все!

Он не мог…

Тут же на телефон приходит пуш-уведомление:

«Ваши счета арестованы на основании исполнительного производства».

Земля уходит из-под ног.

Он перекрыл всё.

Мгновенно.

Он не просто объявил меня сумасшедшей. Он лишил меня средств к существованию.

Он дернул за ниточки, подключил своих карманных приставов, и за полчаса превратил меня в нищенку.

— Женщина! — уже кричат из очереди. — У вас денег нет? Так отойдите!

Я стою, сжимая бесполезный кусок пластика.

Слезы унижения жгут глаза.

Я — Елена Громова. Врач с красным дипломом. И я… не могу купить сыну пачку молока.

— Я сейчас… — шепчу я, глотая воздух. — Я…

— Я заплачу!

Катя решительно отодвигает меня плечом.

Достает свою простую, потертую карту.

Пик.

— Оплата прошла.

Мы сгребаем пакеты.

Я иду к выходу, едва переставляя ватные ноги.

Катя тащит тяжелые сумки.

Я чувствую себя содержанкой. Нахлебницей.

— Кать… — шепчу я, когда мы выходим на улицу. — Я все верну… Я клянусь…

— Перестань, — жестко обрывает она, но я вижу в ее глазах жалость. — Потом сочтемся. Когда ты разденешь этого урода до трусов.

Я киваю, сдерживая горькие слезы.

Он думает, что сломал меня, лишив денег?

Он думает, я приползу к нему на коленях за кусок хлеба?

Нет, Артур.

Ты совершил ошибку.

Забрав у меня все, ты оставил мне только одно: ярость.

И она будет стоить тебе дорого.

Мы выходим из торгового центра через боковой вход, смешиваясь с толпой.

Катя машет рукой у обочины.

Тормозит раздолбанная «семерка» цвета «баклажан». За рулем — усатый мужик в кепке, в салоне гремит шансон.

После кожаного салона «Гелендвагена» это кажется насмешкой судьбы.

— Куда?

Я называю адрес. Окраина.

Водитель называет цену в два раза выше, чем обычная.

Но, делать нечего. Мы втискиваемся на заднее сиденье. Пахнет бензином и дешевым табаком.

Сережа морщит нос, прижимаясь ко мне.

— Мам, почему мы едем на этой развалюхе?

— Потому что… так надо, сынок, — не знаю что ему сказать, — …просто потерпи, скоро приедем.

Я достаю телефон. Выключаю.

Пальцы дрожат, когда я открываю слот для сим-карты.

Все. Теперь я оффлайн.

Мы приезжаем на окраину.

Серые, бесконечные ряды панельных многоэтажек, похожих на тюремные бараки. Ветер гоняет мусор по двору.

Квартира Жанны на первом этаже.

Катя долго возится с замком, который заедает. Наконец, дверь поддается с протяжным скрипом.

Мы входим.

В нос ударяет спертый, тяжелый запах. Смесь нафталина, старой пыли и почему-то жареного лука.

Вдоль стены — громоздкая советская «стенка», забитая хрусталем, который никому не нужен. На полу — вытертый до дыр ковер.

Обои в цветочек местами отошли от стен, обнажая бетон.

— Мам… — Сережа зажимает нос рукой. — Мы что, здесь будем жить?

— Да, милый. Временно.

— Но мне не нравится! — он оглядывается с ужасом. — Я хочу обратно, в свою комнату. Я хочу домой Там мои игрушки, там чисто!

У меня сжимается сердце.

Мой мальчик… я вырвала его из рая и притащила в этот ад.

— Сереженька, я понимаю. Мне самой тут не нравится. Но это ненадолго, — я опускаюсь перед ним на корточки, расстегивая его куртку. — Помнишь, мы читали про Робинзона Крузо? Представь, что мы сейчас на необитаемом острове.

— Даже на необитаемом острове лучше, — бурчит он, оглядывая темные углы.

Я иду в комнату. Диван-книжка провален посередине.

Нахожу в шкафу чистые комплекты белья, стелю.

— Мам, — Сережа садится на продавленный диван, поджимая ноги. — А папа? Он знает, где мы?

Я замираю с пододеяльником в руках.

— Нет, родной.

— А как он тогда нас заберет отсюда? Пожалуйста, позвони папе! Скажи, что тут плохо!

В его голосе столько надежды, столько веры в отца, что мне хочется выть.

Как объяснить семилетнему ребенку, что папа — это и есть причина, по которой мы здесь?

— Папа не приедет, Сережа, — говорю я твердо, глотая ком в горле. — Папа… совершил очень плохой поступок. Поэтому мы пока поживем одни.

— Он тебя ударил? — тихо спрашивает сын.

— Он сделал мне очень больно, — уклончиво отвечаю я. — Давай пока покушаем, а потом ляжем спать. Завтра будет новый день.

Сын отворачивается к стене и тихо всхлипывает.

— Не хочу! Не буду жить здесь!

Я глажу его по спине, чувствуя себя худшей матерью на свете. Я не смогла его защитить. Я лишила его дома.

Уходит почти два часа на то, чтобы приготовить ужин, поесть и успокоить Сережу. Помогает только теплое молоко, печенье и мои ласки.

Я выползаю на кухню, как выжатый лимон. Катя сидит за крошечным столом.

На столе, покрытом клеенкой, стоят два стакана.

— Садись, — кивает она. — Тебе надо. Иначе, сойдешь с ума.

— Спасибо тебе, Кать, — шепчу я, глядя в мутное окно, за которым качаются голые ветки деревьев. — Я не знаю, как буду с тобой рассчитываться. За продукты, за такси, за риск…

— Мы, кажется, уже говорили на эту тему, — беззлобно ворчит подруга, — Сочтемся. Как только отсудишь у этого козла половину империи, так сразу купишь мне остров в океане. Ну, или хотя бы новую машину — тоже сойдет.

— Половину империи… — я горько усмехаюсь. — Пока что у меня только половина пакета с сосисками и перспектива оказаться в дурке.

Я кручу стакан в руках.

— Завтра встреча. В десять.

— Боишься?

— До одури. Но, как правильно сказала Жанна, у меня просто нет выхода. Если у меня будут доказательства его измены — я смогу оправдаться перед врачами. Я смогу вернуть себе жизнь. Жалею что в тот момент не додумалась заснять все сама…