Развод. Предатель, я ненавижу тебя!

Глава 24

— Нет! Ты в своем уме?! — я в ужасе отшатываюсь от ноутбука, словно это ядовитая змея. — Катя, это мой родной брат! Как ты себе это представляешь? «Привет, Димочка, посмотри, как мой муж трахает свою секретаршу»?! Я сгорю со стыда!

Слезы брызжут из глаз, я закрываю лицо руками.

От одной мысли, что Дима увидит эту грязь, меня накрывает тошнотворная, липкая волна унижения.

Но Катя неумолима.

Она подходит вплотную, отрывает мои руки от лица и встряхивает меня за плечи. Ее голос звучит как лязг металла:

— Очнись, Громова! Твой брат — технарь, а не зритель порнохаба! Он будет смотреть на пиксели, на частоты, на звуковые дорожки и метаданные, а не на задницу твоего мужа!

Она тычет пальцем в сторону комнаты, где спит Сережа.

— Твоя гордость сейчас стоит жизни твоего ребенка! Если мы этого не сделаем и ты предоставишь эту запись в суде, а там поймут, что это липа, ты рискуешь потерять Сережу! Его заберет Артур, а тебя закроют в палате с мягкими стенами. Ты этого хочешь?! Выбирай: твой стыд или твой сын!

Эти слова бьют наотмашь, вышибая из меня последние крохи сопротивления. Я всхлипываю, сглатывая горький ком, который царапает горло.

Катя права.

Мне больно признавать, но она как никогда права.

Дрожащими руками я тянусь к клавиатуре. Мы архивируем видео, я ставлю сложный пароль на архив и, скинув его на телефон, отправляю брату в мессенджер с короткой припиской: "Дим, это вопрос жизни и смерти. Проверь на монтаж и склейки. И прости меня".

Остаток ночи превращается в бесконечную пытку.

Я лежу на продавленном диване в темноте хрущевки, укрывшись старым пледом. В соседней комнате тихо сопит сын, а в моей голове на максимальной громкости крутится этот проклятый порно-спектакль.

В ушах звенят стоны Марго.

Перед глазами мелькает напряженная голая грудь моего мужа. Я смотрю в серый, в трещинах потолок, и слезы беззвучно скатываются по вискам на подушку.

Телефон вибрирует на кухонном столе ровно в восемь.

Я хватаю трубку еще до того, как успевает заиграть рингтон.

— Ленка… — голос брата звучит хрипло и напряженно. Он явно не спал. И он в шоке. — Я… я посмотрел. Твою мать, Лен, мне так жаль…

— Дима, факты, — перебиваю я его, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Что с файлом?

Я слышу, как он тяжело вздыхает и щелкает мышкой.

— Лен, это Франкенштейн, а не видео. Это не оригинал.

— В смысле?

— В прямом. Файл проходил повторное кодирование. Во-первых, видео не с первичного носителя. Временные метки в метаданных скачут, как бешеные. Во-вторых, кусок аудиодорожки — там, где ты говорила про странный звук — тупо вырезан. И главное: название экспорта идет не из клубной системы безопасности Громова. Файл прогнали через промежуточное устройство перед тем, как скинуть на флешку.

Каждая его фраза падает отдается болезненным спазмом у меня в груди.

Волков солгал.

Он отдал мне не чистый оригинал, а материал, который уже прошел через чьи-то руки. Его специально резали и готовили.

— Поняла. Спасибо, Дим, — глухо говорю я и сбрасываю вызов.

Должно ли мне стать легче? Оправдывает ли это Артура?

Нет.

Эта новость не приносит облегчения.

Она приносит только новую боль.

Да, видео — постановка. Да, возможно, с Артуром что-то случилось, а Волков дергает за ниточки.

Но мое отношение к мужу это не меняет ни на грамм.

Потому что он швырнул меня на улицу, назвал меня ничтожеством, угрожал отобрать Сережу и даже подключил свои связи, чтобы сделать из меня сумасшедшую, а в довершение объявил за мою голову награду!

Он подлец. Безжалостный абьюзер, который делает все, чтобы меня уничтожить.

Раздается тихий, условный стук во входную дверь.

Катя просыпается и идет открывать.

На пороге стоит Жанна.

Одного взгляда на моего адвоката достаточно, чтобы понять — случилась катастрофа. Жанна выглядит осунувшейся, уставшей и откровенно злой. Ее идеальная укладка растрепалась.

Она молча проходит на кухню, достает из дорогого портфеля картонную папку и с силой, так что вздрагивают чашки, швыряет ее на стол.

— У нас большие проблемы, Лена, — чеканит Барская, и ее голос режет воздух как стеклорез. — У твоего мужа появился козырь. И этот козырь бьет нашу только обретенную запись.

— Что случилось? — я чувствую, как пол уходит из-под ног.

— Опека и суд готовятся подписать экстренное изъятие ребенка.

— Как это возможно?!

— Извини, — Жанна смотрит на меня с тяжелой, давящей жалостью. — У них появились официальные свидетельские показания для органов опеки от твоего самого близкого родственника.

Она открывает папку и двигает по столу ко мне распечатанный лист с синими печатями.

Я опускаю взгляд.

Строчки прыгают перед глазами. Я читаю текст, и мне кажется, что кто-то выкачивает весь кислород из комнаты.

Это показания моей матери.

«…моя дочь Лена всегда была слишком эмоциональной, нестабильной… склонна к истерикам на пустом месте и необдуманным решениям… после родов у нее были срывы… Артур образцовый отец и муж… я считаю, что в данный момент ребенку лучше быть с отцом…»

Внизу стоит размашистая, знакомая с детства подпись.

Я перестаю дышать.

Слезы больше не текут. Внутри меня остается только выжженная, черная пустота.

Мама.

Моя родная мама. Та, которая качала меня на руках.

Почему она пошла на это?

Это Артур купил ее? Он запугал, пообещал закрыть ее кредиты? Или он угрожал и ей?

Потому что я не могу придумать других вариантов, почему моя родная мама предала меня.

Я медленно опускаюсь на стул.

Точка невозврата пройдена.

Дима нашел доказательства, что видео — фальшивка. Но родная мать только что забила последний, толстый ржавый гвоздь в крышку моего гроба.

— И что… — хриплым шепотом спрашиваю я, — …что нам теперь делать?