Развод. Предатель, я ненавижу тебя!

Глава 27

Я набираю брата непослушными, ледяными пальцами. Гудки тянутся мучительно долго.

— Дим, — говорю я, едва он берет трубку, и пересказываю инструкции Жанны: нам нужны сервера, IP-адреса, любые следы того, где и кто порезал видео. Нам нужно понять кто это сделал и для чего. В идеале надо выйти напрямую на тех, кто этим занимался.

На том конце повисает тяжелая пауза.

— Лен… то, что вы просите… во-первых, это уже за пределами моего профиля. Я программист, а не хакер. А во-вторых, это не совсем легально. Взлом чужих серверов — это статья.

У меня перехватывает дыхание. Одиночество наваливается с такой силой, что хочется выть.

— Димочка, пожалуйста… — мой голос ломается. — У меня больше никого нет. Никого, понимаешь? Артур отнял у меня все. А мама…

Я сглатываю колючий ком в горле.

— Мама дала против меня официальные показания в опеку. Сказала, что я истеричка и опасна для Сережи. Она продала меня Артуру.

— Что?! — Дима задыхается от шока. — Мама… сделала что?!

Его голос мгновенно меняется. Из сомневающегося айтишника он превращается в моего старшего брата, который в детстве дрался за меня во дворе.

— Сука… — хрипло выдыхает он. — Ладно. Я понял тебя, Ленусь. У меня есть пара знакомых ребят, они должны мне услугу. Мы вытащим этот след, даже если придется вывернуть их сеть наизнанку. Держись, мелкая.

Я кладу телефон на стол и прикрываю глаза.

Держусь. Из последних сил.

Развернувшись, я иду в комнату.

Сережа сидит на вытертом, продавленном советском ковре. Вокруг него рассыпаны яркие детали Лего, которые вчера привезла Катя. Мой маленький, невинный мальчик строит разноцветный домик, даже не подозревая, в каком аду мы сейчас находимся.

Я опускаюсь рядом с ним на колени. Гвоздём по сердцу скребет контраст между этим убогим фоном и нашей старой квартирой. Я нежно глажу его по мягким, пахнущим детским шампунем волосам.

— Мам… — Сережа поднимает на меня огромные, грустные глаза, в которых стоят слезы. — А когда мы вернемся домой? В мою комнату? Я так соскучился по папе. Когда он приедет?

Эти слова — как выстрел в упор. Сердце разрывается на куски, кровоточа от дикой, невыносимой боли. Как сказать ему, что папа — это чудовище, которое объявило на нас охоту? Как объяснить, что нашего красивого, безопасного дома больше не существует?

Я глотаю слезы, заставляя себя улыбнуться — самой тяжелой улыбкой в моей жизни.

— Мы пока не можем поехать домой, мой хороший. Но я обещаю тебе… клянусь, Сереженька: я тебя защищу. Никто тебя не обидит.

В дверь коротко, требовательно звонят.

Я вздрагиваю. Жанна идет открывать.

На пороге стоит Марк Самойлович. Независимый судебный психиатр.

Это не добрый доктор Айболит. Это хищный, сухой мужчина лет пятидесяти в безупречном костюме-тройке. У него острые черты лица и цепкий, просвечивающий насквозь взгляд, от которого хочется бежать без оглядки. От него пахнет дорогим табаком и медицинской стерильностью.

— Здравствуйте, Елена, — он даже не улыбается, проходя на кухню. Ставит на стол кожаный саквояж. — Жанна ввела меня в курс дела. У нас мало времени. Садитесь напротив. Жанна, включай камеру.

Красный огонек записи на телефоне адвоката загорается.

Я сажусь, скрестив ледяные руки на груди.

— Вы должны понимать, Елена, — голос психиатра ровный, но бьет как хлыст. — Чтобы суд поверил этой бумаге, я должен убедиться, что вы не сломаетесь при перекрестном допросе. Я буду бить больно. Ваша задача — показать мне свою адекватность. Готовы?

Я коротко киваю.

И он начинает.

Без подготовки, без прелюдий.

— Вы видели, как ваш муж занимался сексом со своей секретаршей, — чеканит он, глядя мне прямо в зрачки. — Опишите свои чувства. Вам хотелось убить ее? Хотелось ворваться в кабинет и вцепиться ей в волосы? Вы чувствовали себя униженной, когда смотрели на ее обнаженное тело под вашим мужем?

Внутри меня все сжимается, словно внутренности окатили кипятком. Перед глазами вспыхивает та сцена. Мой пульс подскакивает. Мне хочется закричать: «Да, мне было больно! Замолчите!».

Но я вспоминаю Сережу.

Я впиваюсь ногтями в ладони под столом с такой силой, что, кажется, прорываю кожу.

— Я чувствовала шок и глубокое разочарование, — мой голос звучит неестественно ровно, холодно. Я заставляю себя смотреть прямо в его пронзительные глаза. — Моей первой реакцией было покинуть это место, чтобы оградить себя и своего ребенка от дальнейшего стресса.

Марк Самойлович щурится.

— Красиво звучит. А как насчет вашей матери? Она утверждает, что вы — неадекватная. Что вы срывались на ребенке. Может, она права? Может, вы действительно опасны, Елена, а Громов просто пытается спасти сына от психопатки?

Это удар ниже пояса. В самую открытую рану.

У меня перехватывает дыхание, губы начинают предательски дрожать. В висках стучит кровь.

Тварь. Какой же он безжалостный ублюдок. Внутри меня все вопит от несправедливости.

Дыши. Просто дыши, Лена.

Я разжимаю кулаки. Кладу ладони на стол.

— Моя мать находится в финансовой зависимости от моего мужа, — чеканю я, и слова падают, как куски льда. — Ее показания продиктованы паникой от того, что она может остаться без богатого тестя, который помогает ей материально. Я никогда не причиняла вреда своему сыну. Я абсолютно вменяема, Марк Самойлович. И я готова пройти любые тесты, чтобы это доказать.

Доктор смотрит на меня долгие десять секунд. Тишина на кухне такая, что слышно, как капает вода из сломанного крана.

А затем его жесткое лицо внезапно смягчается. Уголки губ дергаются в уважительной полуулыбке.

Он достает из саквояжа бланк с гербовой печатью, щелкает дорогой ручкой и быстро, размашисто заполняет строки.

— Поздравляю, — говорит он уже совершенно другим, нормальным голосом. — Вы более здоровы, чем половина моих коллег, Елена. Никаких признаков психоза, аффекта или депрессии. Идеальный самоконтроль в стрессовой ситуации.