Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 2

Металлический блеск лифтовых дверей в «Метрополе» был таким безупречным, что в нем можно было рассмотреть каждую пору на лице. Я стояла, уставившись в это серебристое зеркало, и видела чужачку. Красное платье, которое дома казалось броней, здесь выглядело как крик о помощи. Прядь волос, выбившаяся из прически, напоминала трещину на дорогом фарфоре.

Лифт звякнул, приглашающе распахнув створки. Глубокая кабина, отделанная деревом и зеркалами, пахла дорогим табаком и успехом. Мне нужно было просто шагнуть внутрь. Спуститься вниз, сесть в такси, вернуться в квартиру, выключить духовку и… что? Исчезнуть? Стать той самой пылью под ногами Льва, о которой он только что говорил?

Внезапно я услышала тихий, едва различимый звук. Треснула нитка. Там, под правой мышкой, где тесная ткань платья впивалась в плоть, шов не выдержал. Этот крошечный, почти незаметный щелчок прозвучал в моей голове как выстрел стартового пистолета. Старая оболочка лопалась. Жизнь, которую я так старательно «реставрировала» все эти годы, больше не держала форму.

Я не зашла в лифт. Двери закрылись, отсекая путь к бегству.

Я развернулась и пошла обратно по коридору. Ковролин под ногами был таким густым, что шаги становились бесшумными. Теперь я не чувствовала страха. На его место пришла холодная, прозрачная ярость — то самое состояние, которое помогает мастеру, когда одно неверное движение резца может погубить шедевр.

Дверь в четыреста второй была всё еще приоткрыта. Они даже не потрудились её закрыть. Уверенность Льва в моей покорности была настолько абсолютной, что он не считал нужным защищать свое «счастье» от моего присутствия.

Я вошла в номер медленно, без стука, словно вернулась в собственную гостиную.

Анастасия всё так же сидела на кровати. Увидев меня, она дернулась, театрально прижав руки к груди. Изумрудный шелк моего халата пошел волнами. Она была похожа на испуганную лань, но глаза… В этих широко распахнутых голубых глазах не было ни капли раскаяния. Только жадное любопытство. Она смотрела на мое треснувшее платье, на мои покрасневшие от холода и работы руки, и в её взгляде читалось торжество.

— Регина Марковна… — пролепетала она, и её голос задрожал ровно настолько, чтобы Лев захотел её защитить. — Вы… вы вернулись? Мне так страшно, Лев Борисович…

Лев, который уже успел налить себе новую порцию шампанского, медленно повернулся. Его лицо, обычно холеное и спокойное, сейчас исказила гримаса раздражения. Так смотрят на надоедливую муху, которую никак не удается прихлопнуть.

— Регина, ты начинаешь утомлять, — бросил он, даже не потрудившись поставить бокал. — Я думал, у тебя достаточно достоинства, чтобы уйти красиво. К чему этот фарс? Хочешь устроить сцену? Настенька в положении, ей нельзя нервничать.

«В положении». Слова ударили под дых. Но я выстояла. Я посмотрела на Настю. Она куталась в халат, который я выбирала три месяца. Итальянский шелк, ручная вышивка на манжетах. Я представляла, как надену его в Тоскане, как Лев будет распутывать пояс… А теперь на этом шелке были пятна от её шампанского.

— Настенька, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно казалось липким, как дешевый леденец. — Расскажи мне, Настя, каково это — носить чужие вещи? Халат, мужа, жизнь? Не жмет в плечах?

— Лев… — Настя всхлипнула и спрятала лицо на плече моего мужа.

Лев сделал шаг вперед, заслоняя её своим телом. В этом жесте было столько животной защиты, что у меня перехватило дыхание. Он никогда не защищал меня так. Даже когда его мать, Галина Петровна, поливала меня ядом на семейных обедах, он просто молчал, глядя в тарелку.

— Перестань нападать на ребенка, Регина, — отрезал Лев. Его голос стал жестким, управленческим. Так он вычитывал подчиненных за проваленный план. — Посмотри на себя. Ты стоишь здесь, растрепанная, от тебя пахнет… чем это пахнет? Кухней? Уткой? Ты даже не заметила, как превратилась в домашнюю прислугу. Ты вся пропиталась этим бытовым жиром.

Я невольно посмотрела на свои руки. Те самые руки, которыми я вытаскивала его бизнес из долгов в девяностые, работая в мастерской до кровавых мозолей. Те самые руки, которые полировали его успех. Сейчас они казались мне огромными и неуклюжими рядом с холеными, бессмысленными пальчиками Анастасии.

— Я пахну домом, Лева, — тихо сказала я. — Домом, который ты сейчас предаешь.

— Домом? — он коротко, зло рассмеялся. — Домом пахнет Настя. Ночью, свежестью, дорогим отелем. А от тебя веет вечным ремонтом и опилками. Ты даже в ресторан не можешь сходить, чтобы не начать оценивать качество лака на столешнице. С тобой невозможно разговаривать ни о чем, кроме твоих дурацких комодов!

Он подошел ближе. Теперь я видела каждую морщинку вокруг его глаз. Он выглядел помолодевшим, азартным. Измена была для него эликсиром.

— Ты реставратор, Регина. Ты так увлеклась восстановлением старья, что сама стала частью этой рухляди. Ты чинишь то, что давно пора выбросить. Наш брак — это та самая антикварная тумбочка с гнилыми ножками. Я устал делать вид, что она мне нравится.

Анастасия, почувствовав его поддержку, чуть высунулась из-за его плеча.

— Регина Марковна, Лев Борисович говорит, что вам нужно отдохнуть. В санаторий поехать… Мы всё оплатим, честно. Вы ведь столько работали. Вам вредны эти испарения… клеи, лаки. Мозг ведь страдает.

Она говорила это с такой притворной заботой, что мне захотелось рассмеяться. Девочка с «инстаграмным» лицом, которая не знает разницы между шпоном и массивом, пыталась сочувствовать мне, Мастеру в третьем поколении.

— Мой мозг в порядке, Настя, — я перевела взгляд на неё. — А вот твой вкус оставляет желать лучшего. Этот халат тебе велик. Ты в нем выглядишь как ребенок, который залез в шкаф к маме. Но не переживай, скоро ты из него вырастешь. Когда Лев поймет, что ты — всего лишь дешевая копия, имитация под красное дерево. Ты ведь даже не шпон. Ты — пленка. Красивая, блестящая, но стоит чуть ковырнуть ногтем — и под ней пустота.