Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 3 (Лев)

Желтые огни такси внизу, на залитой дождем площади, казались маленькими точками в таблице убытков. Я стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как одна из этих точек — та, в которой сидела Регина, — медленно вливается в поток и исчезает за углом.

В горле саднило. Не от раскаяния, нет. От раздражения. Регина всегда умела всё испортить своей неуместной, тяжеловесной драмой. Она ворвалась сюда, принеся с собой запах мокрой шерсти, жареного жира и какой-то затхлой безнадеги, и разом обрушила ту изысканную атмосферу, которую я выстраивал весь вечер.

— Лев Борисович… — тонкий, капризный голосок Насти со стороны кровати заставил меня поморщиться. — Она ушла? Мне так неловко… У меня до сих пор руки дрожат. Она на меня так смотрела, будто я преступница.

Я обернулся. Настя сидела, подтянув колени к подбородку, окутанная изумрудным шелком халата. В полумраке номера она выглядела как хрупкая фарфоровая статуэтка. Тонкие плечи, испуганные глаза, чистая кожа без единой морщинки. Она была моим призом. Наградой за годы пахоты, за тысячи совещаний, за то, что я вытащил нашу фамилию из грязи в высшую лигу.

— Успокойся, детка, — я подошел к столу и взял бокал, который Регина так и не пригубила. Недопитое шампанское выдохлось, став похожим на теплую, безвкусную воду. — Это просто издержки процесса. Регина всегда была слишком привязана к вещам. Она не понимает, что у всего есть срок годности. Даже у чувств.

Я вылил теплое пойло в ведерко со льдом и налил себе свежего. Пузырьки весело заиграли на свету. Вот это — жизнь. Движение, игристость, легкость. А Регина… Регина была якорем. Добротным таким, чугунным якорем, который когда-то спасал от шторма, но теперь просто мешал кораблю набрать скорость.

Я сел в кресло напротив кровати и вытянул ноги. Ноги ныли — целый день на ногах, презентации, цифры. А вечером вместо заслуженного релакса я получил истерику про утку.

Двадцать лет. Господи, двадцать лет я ел эту проклятую утку с апельсинами по расписанию. Каждую годовщину. Каждое важное событие. Регина считала это «традицией», а для меня это было символом её стагнации. Она застряла в своем 2005-м году, в своей мастерской, среди опилок и старого лака. Она и сама пахла как антикварная лавка — чем-то пыльным, консервированным, застывшим во времени.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки нашего начала. Общага, обшарпанные стены, запах дешевых макарон. Регина тогда казалась мне богиней. Она умела из куска старой доски сделать шедевр. Она верила в меня, когда у меня в кармане был только проездной и амбиции размером с небоскреб.

Но она совершила роковую ошибку всех «хороших жен». Она решила, что её вклад в мой успех дает ей право вечной собственности на мою жизнь. Она не заметила, как я вырос из её советов. Как я научился носить костюмы за пять тысяч долларов, которые сидят на мне лучше, чем её «забота».

«Мастерская Ворошилова» — звучит гордо. Регина думает, что она — сердце этого бренда. Наивная. Она — всего лишь рабочие руки. Инструмент. Да, талантливый, да, уникальный, но инструмент. А я — мозг. Я тот, кто договаривался с коллекционерами, кто выстраивал логистику, кто превратил её умение строгать дерево в золотую жилу. Без моего менеджмента она бы до сих пор реставрировала табуретки для соседок за банку варенья.

— Лев… ты сердишься? — Настя мягко соскользнула с кровати и подошла ко мне. Она опустилась на ковер у моих ног, положив голову мне на колено.

Я зарылся пальцами в её мягкие, пахнущие дорогим шампунем волосы. Никакой пыли. Никакого запаха морилки. Просто чистота и податливость.

— Нет, Настенька. Я не сержусь. Я просто провожу инвентаризацию.

Я посмотрел на изумрудный халат. На Реджине он бы смотрелся как чехол на танке — она в последнее время как-то… заматерела, что ли. Потяжелела. А на Насте он струился. Вещи должны принадлежать тем, кто умеет их носить. Это базовый закон эстетики.

Регина назвала Настю «прессованным картоном». Смешно. Она просто не понимает, что современный мир ценит сменяемость. Кому нужен дубовый шкаф, который стоит веками и занимает место? Сейчас время легких конструкций. Попользовался — заменил на новую модель. Это и есть прогресс.

Я потянулся к телефону, лежавшему на журнальном столике.

Экран вспыхнул, отражая мое лицо. Я выглядел отлично. Седина на висках только добавляла мне веса, а загар из последней «командировки» в Дубай скрывал усталость. Я был в самом соку. Мужчина в расцвете возможностей. И я не собирался тратить эти возможности на созерцание того, как Регина медленно превращается в копию своей матери — Галины Петровны.

Кстати, о маме.

Я усмехнулся. Моя мать никогда не любила Регину. «Простушка, Левочка. Ремесленница. Тебе нужна женщина с породой, а не с мозолями». Галина Петровна была мудрой женщиной. Именно она настояла тогда, пятнадцать лет назад, чтобы квартиру мы оформили на неё. «Мало ли что, сынок. Жизнь длинная, а метры — они вечные». Регина тогда поплакала, но согласилась. Она ведь «любила». Она верила мне больше, чем здравому смыслу.

Теперь эта вера станет её выходным пособием.

Я открыл банковское приложение. Мои личные счета были надежно спрятаны. Основной поток денег шел через компанию, где Регина официально не значилась даже уборщицей. У неё была карта. Дополнительная. С хорошим лимитом, который она тратила на свои деревяшки, фермерские продукты и одежду, которая ей вечно не подходила.

Она думала, что это её деньги. Моя ошибка — я приучил её к этой иллюзии.

«Ты — удобный предмет мебели», — вспомнил я свои слова и почувствовал укол гордости за удачную метафору. Регина всегда ценила точность определений. Что ж, вот ей точность: мебель, которая начала скрипеть, выставляется на аукцион. Или на помойку.

— Лёвочка, а мы поедем в Италию? — Настя подняла на меня свои огромные глаза. — Ты обещал. Я уже и купальники присмотрела…

— Поедем, детка. Обязательно поедем. Только решим пару технических вопросов.