Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 4

Дождь снаружи превратился в ледяную крупу, которая с сухим шелестом билась о стекло такси. Я сидела на самом краю сиденья, стараясь не соприкасаться кожей с холодным дерматином. Красное платье, промокшее насквозь, теперь напоминало вторую кожу — тяжелую, липкую и чужую. Подмышкой, там, где лопнул шов, я чувствовала сквозняк, который казался мне предвестником настоящей зимы. Той самой, что только что воцарилась в моей жизни.

— Приехали, — буркнул водитель, не оборачиваясь.

Я полезла в сумку. Пальцы дрожали, цепляясь за подкладку, пока не нащупали гладкий пластик. Я протянула карту через плечо, даже не глядя на терминал. В голове всё еще звучал смех Анастасии и этот вкрадчивый голос Льва: «Ты — удобный предмет мебели».

Пик. Терминал издал противный, резкий звук.
— Отказ, — коротко бросил водитель.
— Попробуйте еще раз. Наверное, связь… — я сглотнула комок в горле.
— Девушка, я три раза попробовал. «Недостаточно средств» или «Заблокировано». Давайте наличными.

«Заблокировано». Слово вошло в сознание плавно, как хорошо наточенная стамеска в мягкую липу. Лев не терял времени. Он не просто выставил меня из номера, он начал методично отключать систему жизнеобеспечения. Он знал, что у меня нет других счетов. Всё, что я зарабатывала за последние годы, уходило в «общий котел», которым распоряжался он. Его «эффективный менеджмент» в действии: перекрыть снабжение противнику в первые же минуты войны.

— Подождите… — я лихорадочно начала выворачивать сумку.

На коврик такси посыпались ключи, старая помада, чек из строительного магазина на покупку шпона, таблетки от головы. В самом потайном кармашке, за подкладкой, у меня была заначка. Пять тысяч рублей, которые я отложила на покупку редкой морилки. Я достала их — смятые, пахнущие кожей и старым деревом — и отдала водителю.

— Сдачи не надо.

Я вышла из машины и побрела к подъезду нашего элитного ЖК. Огромные стеклянные двери, гранитные вазоны, в которых сейчас вместо цветов мокли остатки снега. Этот дом всегда казался мне крепостью, но теперь я видела лишь декорацию. Дорогую, пафосную, но пустую.

В подъезде пахло лавандой и консьержем — смесью дорогого освежителя и старого чая. Николай, дежурный в ливрее, привычно кивнул мне, но тут же осекся, разглядев мое лицо и растерзанное платье. Я прошла мимо, не глядя на него, чувствуя на спине его колючий, сочувственно-любопытный взгляд. Завтра весь дом будет знать, что «жена Ворошилова вернулась ночью в непотребном виде».

Лифт поднял меня на восемнадцатый этаж бесшумно. Я открыла дверь своим ключом и замерла на пороге.

В нос ударил тяжелый, сладковато-едкий запах гари. Он пропитал всё: дорогую обивку стен, шелковые шторы, мои любимые гобелены. Я забыла про утку. Та самая праздничная утка, мой символ семейного очага, принесенная в жертву на алтарь верности, окончательно сгорела.

Я прошла на кухню, не включая свет. В темноте индикатор духовки горел зловещим красным глазом. Я нажала кнопку выключения, и гул вентилятора стих. Открыла дверцу. Облако черного, едкого дыма вырвалось наружу, заставив меня закашляться до слез.

На противне лежало нечто черное, бесформенное, напоминающее обугленный череп. Это была моя жизнь. Двадцать лет я запекала её в апельсинах и розмарине, поливала соусом из заботы и терпения, чтобы в итоге получить этот уголь.

— Мам? Ты чего в темноте? — голос Антона из коридора заставил меня вздрогнуть.

Я быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони, размазывая по лицу сажу и остатки туши. Сын стоял в дверях кухни, подсвеченный сиянием своего смартфона. Наушники висели на шее, вид был заспанный и слегка недовольный.

— Мам, ну и вонь. Ты утку сожгла, что ли? Я же говорил, не надо было её готовить. Папа звонил, кстати.

Я замерла, сжимая в руке кухонную прихватку.
— Звонил? И что… что он сказал, Антон?

Сын прошел к холодильнику, достал бутылку сока и отпил прямо из горлышка. Его кадык мерно двигался. Он стал таким похожим на Льва — тот же разворот плеч, та же уверенность в каждом жесте.

— Сказал, что ты устроила безобразную сцену в «Метрополе». Орала, оскорбляла его сотрудников. Мам, ну серьезно? Тебе сорок два года, а ты ведешь себя как истеричка из дешевого сериала. Папа сказал, что тебе нужно пожить отдельно, остыть. Он предложил мне стажировку в Лондоне с января, представляешь? И машину обещал поменять на новый «Гелендваген» к дню рождения.

Я смотрела на него и не узнавала. Мой мальчик, которому я дула на разбитые коленки, которому читала сказки про благородных рыцарей… он стоял здесь, в облаке дыма от моего сгоревшего сердца, и обсуждал марку автомобиля.

— Антон, ты понимаешь, что он мне изменил? Прямо там, в отеле. С этой… Настей. В наш юбилей.

Антон поставил сок на стол и поморщился, словно я сказала что-то крайне неприличное.
— Мам, давай без этих подробностей, а? У отца стресс, огромные контракты. Ему нужна разрядка. Настя — просто ассистентка, это ничего не значит. Ты сама виновата — вечно в своих опилках, пахнешь клеем, в трениках каких-то… Отец — статусный мужчина. Ему нужно соответствовать. А ты… ты как старая привычка. Ну, перебесится он и вернется, если ты сейчас не наделаешь глупостей. Только не ной, ладно? Это реально бесит.

Он развернулся и пошел к себе, бросив на ходу:
— И проветри здесь, дышать невозможно.

Дверь его комнаты захлопнулась. Я осталась стоять у плиты. В этот момент я поняла: Лев не просто блокировал мои карты. Он заблокировал мою связь с сыном. Он купил его лояльность за «Гелендваген» и лондонские туманы. Антон не был «нейтрален». Он уже выбрал сторону силы, денег и успеха. Моя любовь для него не имела рыночной стоимости. Она была бесплатным приложением, которое можно обновить или удалить за ненадобностью.

Я вышла из кухни и побрела в кабинет Льва. Мне нужно было найти хоть что-то. Свидетельства, документы, опору.

Кабинет пах дорогим табаком и кожей. На массивном столе из темного ореха — идеальный порядок. Лев любил структуру. Я начала открывать ящики.