Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 5

Серый рассвет просачивался сквозь панорамные окна гостиной, выхватывая из темноты очертания мебели, которую я когда-то выбирала с такой любовью. Теперь эти кресла, торшеры и консоли казались мне чужими, выставленными на продажу лотами в каталоге мертвых вещей. Запах гари от сгоревшей утки всё еще висел в воздухе — тяжелый, липкий, он въелся в шторы и, кажется, даже в мою кожу.

Я сидела на полу у окна, прислонившись затылком к холодному стеклу. Рядом стояла кружка с остатками кофе. Ледяной, горький, он не бодрил, а лишь оставлял неприятный налет на языке. Я успела съездить в промзону, оставить там свой заветный кофр и вернуться назад на первом трамвае. Мне нужно было забрать документы и ту часть себя, которую нельзя было просто так бросить на растерзание Льву.

Мои руки больше не дрожали. На смену ночному шоку пришла странная, почти хирургическая ясность. Когда реставратор снимает слой гнилого лака, он не плачет над испорченной поверхностью — он ищет здоровую древесину. Я искала её в себе.

Звук ключа, проворачивающегося в замочной скважине, разрезал тишину квартиры, как бритва — шелк.

Я не шелохнулась. Я знала, что это не Лев. Лев — трус. Он не придет сюда при свете дня смотреть в глаза женщине, которую он только что приравнял к старому шкафу. Он прислал того, кто всегда выполнял за него самую грязную работу. Свою совесть. Своего идеолога.

В прихожую вошла Галина Петровна Ворошилова.

Она не вошла — она вплыла, окруженная облаком дорогого, пудрового парфюма, который мгновенно вступил в схватку с запахом гари. Свекрови было под семьдесят, но она принадлежала к той породе женщин, которых время не старит, а лишь окончательно замораживает. Безупречное кашемировое пальто цвета «верблюжья шерсть», жемчужная нить на шее, лицо — гладкая маска, на которой застыло выражение вечного, брезгливого превосходства.

Она не стала снимать перчатки из тончайшей лайки. Просто остановилась в дверях гостиной, медленно обвела взглядом бардак — мои сумки на полу, разбросанные вещи, остывшие свечи на столе — и поморщилась.

— Даже уйти достойно, не превратив квартиру в свалку, ты не смогла, дорогая, — её голос был тихим, ровным и холодным, как мраморная плита.

Она никогда не называла меня по имени. За двадцать лет я так и не заслужила этой чести. Я была «дорогой», «милочкой» или просто «женой Льва», словно я была неодушевленным приложением к её драгоценному сыну.

Я медленно поднялась с пола. Колени хрустнули. Я чувствовала себя старой и потрепанной рядом с этой сияющей чистотой женщиной, но я не отвела взгляда.

— Доброе утро, Галина Петровна. Решили лично убедиться, что инвентарь освобождает помещение?

Свекровь прошла вглубь комнаты, присела на край дивана — на самый краешек, словно боялась подхватить от этой мебели вирус нищеты и поражения. Она положила на колени кожаную папку, которую я раньше не видела.

— Лев слишком расстроен твоим поведением в «Метрополе», — произнесла она, глядя куда-то поверх моей головы. — Он всегда говорил, что у тебя нет породы, но он надеялся, что за двадцать лет рядом с ним ты хотя бы научишься держать лицо. Увы. Плебейские корни всегда дают о себе знать в кризисные моменты. Эти истерики, крики… Это так… неопрятно.

Я усмехнулась. Сухо, без капли веселья.
— Неопрятно — это тратить семейные деньги на колье для секретарши, пока жена реставрирует мебель, чтобы оплатить счета вашей семьи. Вот это действительно — грязь под ногтями.

Глаза Галины Петровны сузились. В них блеснул холодный металл.
— Семья — это мы со Львом. И Антон. А ты, дорогая, всегда была… временным персоналом. Функциональной деталью. Лев был слишком молод и впечатлителен, когда встретил тебя. Его привлекла эта твоя… приземленность. Он думал, что ему нужен «тыл». Но мужчина его уровня не может вечно жить на складе опилок. Ему нужен свет. Ему нужна женщина, которая будет его украшением, а не его столяром.

Она похлопала по папке на коленях.
— Эта квартира, как ты прекрасно знаешь, принадлежит мне. По документам, по совести и по праву. Я позволила вам здесь жить только из любви к сыну. Теперь эта любовь требует, чтобы здесь воцарился порядок. Анастасия — девочка из хорошей семьи, пусть и обедневшей. Она пластична. Она умеет слушать. И она не пахнет мебельным клеем.

— Она пахнет моими деньгами и моим халатом, — отрезала я. — И если вы думаете, что я просто так отдам всё, что мы строили двадцать лет…

— «Строили»? — Галина Петровна вскинула бровь. — Милочка, Лев строил империю. Он заключал контракты, он вел переговоры, он обедал с министрами. А ты… ты просто чинила старье в подвале. Не обольщайся. Твой вклад в его успех равен вкладу хорошей кофемашины в работу офиса. Да, без кофе грустно, но его всегда можно заменить на новый аппарат. Более современный. Менее шумный.

Она открыла папку и достала лист бумаги.
— Здесь опись имущества, которое Лев милостиво разрешает тебе забрать. Твои инструменты, твоя одежда… хотя, боюсь, в приличном обществе в этом уже не ходят. И документы. Твой паспорт и трудовая книжка. Лев уже подписал приказ о твоем увольнении из компании. Ты ведь понимаешь, что в «Мастерской Ворошилова» тебе больше не место? Имя принадлежит ему. Бренд — ему. Ты — никто.

Я смотрела на эту женщину и видела в ней Льва. Ту же абсолютную, железобетонную уверенность в собственной правоте. Они оба были уверены, что мир — это конструктор, который можно пересобрать под себя, просто выбросив лишние детали.

Я сделала шаг к столу, схватила свою сумку и начала закидывать в неё оставшиеся мелочи: зарядку для телефона, старый блокнот, документы на мастерскую деда, которые я предусмотрительно спрятала за подкладку еще ночью.

— Вы правы, Галина Петровна, — сказала я, застегивая молнию сумки. — Мы из разного теста. Вы — труха. Красивая, дорогая труха, плотно спрессованная и покрытая толстым слоем лака, чтобы не рассыпаться от первого же дуновения правды. А я — массив. Я выдержу любые удары. А ваш «карточный домик» на гнилых сваях… посмотрите, как скоро он начнет трещать, когда из него уйдет та, кто его на самом деле держал.