Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 6

Замок сопротивлялся. Старое железо, съеденное ржавчиной и обидой десятилетнего забвения, не желало впускать меня внутрь. Я давила на ключ всем весом, чувствуя, как металл врезается в ладонь через тонкую кожу перчатки. Промзона встретила меня лязгом далеких составов и глухим лаем собак, запертых за бетонными заборами. Здесь, на окраине, небо казалось ниже, а воздух — плотнее, он был пропитан запахом мазута и замерзшей сырости.

Наконец, механизм сдался. Раздался сухой, болезненный щелчок, и тяжелая дверь, обитая облупившимся дерматином, со стоном отворилась.

Я шагнула внутрь и замерла.

Фонарик в моих руках выхватил из темноты столб пыли, заплясавший в холодном луче. Здесь пахло не так, как в нашей… нет, в их квартире. Здесь не было лавандового освежителя или аромата апельсиновой утки. Мастерская деда пахла по-настоящему: застоявшимся кедровым маслом, сухой стружкой, крысиным ядом и временем. Время здесь не бежало по циферблату дорогих часов Льва, оно слоями оседало на верстаках, превращаясь в серый бархат.

Я прошла к щитку. Пальцы нащупали холодный тумблер. Щелчок — и под потолком, протестующе загудев, вспыхнула одинокая лампа в проволочном абажуре. Свет был желтым, немощным, но его хватило, чтобы я увидела масштаб своего нового «царства».

В углах громоздились скелеты мебели. Стулья без спинок, напоминающие калек на костылях, массивный остов дубового шкафа, который дед так и не успел закончить, горы обрезков шпона, скрученных в причудливые спирали. В центре стоял верстак — огромный, израненный тысячами порезов от стамесок и ножей. Его поверхность была такой гладкой от десятилетий работы, что казалась шелковой.

Я поставила сумки на пол. Звук удара ткани о бетон прозвучал слишком громко, почти вызывающе.

— Ну вот мы и дома, Регина, — прошептала я.

Собственный голос показался мне чужим. В нем не было той уверенности, с которой я обычно обсуждала породу дерева с заказчиками. В нем был страх. Тот самый липкий, первобытный страх женщины, которая в сорок два года оказалась в неотапливаемом сарае с заблокированной картой в кармане.

Я подошла к окну. Стекло изнутри покрылось причудливым узором инея. Я коснулась его пальцем, протаяв крошечную дырочку, чтобы заглянуть в ночь. Там, за милями складов и эстакад, остался мой «идеальный мир». Лев сейчас, наверное, заказывает в номер вторую бутылку шампанского. Анастасия смеется, накручивая на палец прядь своих идеальных волос. А Галина Петровна в нашей гостиной уже планирует, какие шторы поменять первыми, чтобы окончательно стереть мой дух из этих стен.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Нет. Не сейчас. Если я сейчас начну плакать, я просто замерзну здесь, превратившись в еще один предмет забытой мебели.

Я начала действовать механически. Реставрация — это всегда порядок. Я расчистила край верстака, смахнув толстый слой пыли старой ветошью. Достала из сумки пачку салфеток, протерла дедовский топчан в углу. Он был узким, жестким, покрытым старым армейским одеялом, которое насквозь пропиталось запахом нафталина.

Гул мотора снаружи заставил меня вздрогнуть. Свет фар полоснул по окнам, заставив пыль в воздухе вспыхнуть мириадами искр. Кто это? Коллекторы Льва? Или Галина Петровна решила, что я недостаточно унижена?

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли тараном. На пороге, окутанная облаком морозного пара и ароматом чего-то нестерпимо дорогого, стояла Лилия Рюмочкина.

В своей ядовито-розовой шубе из искусственного меха, на огромных каблуках и с боевым макияжем, который не смогла испортить даже декабрьская вьюга, она выглядела здесь как райская птица, случайно залетевшая в заброшенный склеп.

— Матерь божья, Регина! — Лилия обвела мастерскую взглядом, в котором ужас боролся с негодованием. — Ты серьезно? Ты решила поселиться в декорациях к фильму про маньяков?

Она шагнула внутрь, брезгливо обходя кучу стружек. В руках у неё были два огромных пакета из элитного гастронома и шерстяной плед, перекинутый через плечо.

— Лиля? Как ты меня нашла? — я стояла, прижимая к груди грязную ветошь.
— Дорогая, я владелица ателье. Я нахожу редкие пуговицы в Париже за два часа до показа. Найти твое родовое поместье в промзоне для меня — разминка для ума, — она подошла ко мне и, не обращая внимания на мою пыльную одежду, крепко обняла.

От неё пахло теплом, уверенностью и тем миром, из которого меня только что вышвырнули. Я на секунду прижалась к её плечу, чувствуя, как внутри что-то начинает оттаивать.

— Так, — Лилия отстранилась и начала решительно выставлять на верстак содержимое пакетов. — Здесь хамон, сыр, нормальный хлеб и бутылка «Клико». Стаканов у тебя, конечно, нет, поэтому будем пить из горла, как настоящие аристократки в изгнании.

Она ловко откупорила бутылку. Пробка глухо хлопнула, и запах дорогого вина на мгновение перебил вонь плесени. Лилия протянула мне бутылку.

— Пей. Это не просьба, это рецепт.

Я сделала глоток. Ледяные пузырьки обожгли горло, возвращая способность чувствовать вкус. Мы сели на верстак, подстелив обрывок старой газеты «Правда» за восемьдесят пятый год.

— Рассказывай, — Лилия внимательно посмотрела на меня. — В деталях. Как этот облезлый лев смог выставить тебя из дома?

Я рассказала. Про «Метрополь», про изумрудный халат, про блокировку карты и утренний визит Галины Петровны. Голос мой звучал сухо, словно я пересказывала чужую, не очень интересную историю. Лилия слушала, не перебивая, только её тонкие пальцы с безупречным маникюром всё сильнее сжимали горлышко бутылки.

— И ты просто ушла? — наконец спросила она.
— А что мне оставалось, Лиль? Квартира на матери. Счета заблокированы. Лев… он посмотрел на меня так, будто я — вышедшая из моды табуретка.
— Вот именно! — Лилия спрыгнула с верстака и начала мерить мастерскую шагами, её шуба взметнула целое облако пыли. — «Удобный предмет мебели»! Регина, ты хоть понимаешь, что он сделал? Он не просто изменил. Он тебя стер. Он двадцать лет пользовался твоим талантом, твоим терпением, твоим вкусом, а потом просто нажал кнопку «delete». И самое страшное — ты ему это позволила.