Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 7

Звук капающей воды за ночь стал моим личным метрономом. Кап... кап... кап... Каждая капля — как секундная стрелка, отсчитывающая время моего падения.

Я проснулась от того, что кончик носа онемел от холода. Плед Лилии, такой пушистый и розовый, в этих серых стенах смотрелся инородным телом, как экзотическая бабочка, приколотая булавкой к грязному холсту. Я села на дедовском топчане, чувствуя, как суставы отзываются сухим скрипом. В сорок два года спать на досках в неотапливаемом помещении — сомнительное удовольствие, но это была та цена, которую я платила за отсутствие Льва в моем поле зрения.

Умывание ледяной водой из-под крана окончательно привело меня в чувство. Я посмотрела на себя в маленькое осколочное зеркало над раковиной. Глаза ввалились, кожа на скулах натянулась, но взгляд... Взгляд стал другим. Пропала та собачья готовность предугадывать желания хозяина, которая мутила мой взор последние годы.

В сумке оставалось несколько тысяч — те самые, что Лилия практически насильно впихнула мне вчера. «На расходники», — сказала она. Но расходники сейчас — это не клей и не шкурка. Это еда, это дрова для буржуйки, это хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне.

Я подошла к своему кофру. Медленно открыла крышку. Инструменты блеснули в тусклом свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь мутное окно. Но под вторым дном, в тайнике, который Лев так и не нашел за все годы нашего брака, лежали три книги. Три тяжелых фолианта в переплетах из потертой телячьей кожи.

Это были не просто книги. Это были рукописные дневники моего деда и его отца, с чертежами, рецептами уникальных лаков и схемами интарсий, которых не найти ни в одном учебнике мира. Мой «золотой запас». Продавать их было всё равно что торговать собственной почкой, но выбора не оставалось. Прошлого не вернешь, а будущее требовало дров и чистых сорочек.

— Прости, дед, — прошептала я, заворачивая книги в старую льняную скатерть. — Я выкуплю их. Обязательно выкуплю.

Сначала я направилась в салон «Эстетика».

Это было пафосное место в центре города, заставленное мебелью, цены на которую начинались с шести нулей. Мы работали с ними пятнадцать лет. Точнее, Лев работал. Он пил кофе с владельцем, Павлом, обсуждал проценты и сроки, а я... я просто делала так, чтобы «Эстетике» не было стыдно перед клиентами. Каждая вторая консоль в этом зале прошла через мои руки.

Я вошла в салон, стараясь держать спину прямо. На мне было старое пальто — качественное, но уже не соответствующее лоску этого места.

Павел, мужчина с идеально подстриженной бородкой и взглядом опытного оценщика, увидел меня сразу. Раньше он выходил навстречу, расплываясь в дежурной улыбке. Сегодня он замер за стойкой, и его лицо мгновенно приняло выражение вежливого соболезнования.

— Регина Марковна... — он вышел из-за стойки, но не приблизился. — Какая неожиданность.
— Здравствуй, Паша. У меня есть окно в графике. Я готова взять пару сложных заказов. Знаю, у вас стоял тот секретер с поврежденным шпоном карельской березы.

Павел отвел глаза. Он начал поправлять воротничок рубашки — верный признак того, что ему неудобно, но решение уже принято не им.

— Видите ли, Регина... Лев Борисович заезжал вчера вечером. Он был очень обеспокоен вашим состоянием. Сказал, что вы берете длительный творческий отпуск. Что вам нужен покой и... профессиональная помощь.
— Помощь? — я почувствовала, как внутри всё заледенело. — Паша, ты же знаешь, кто делал всю работу. Лев не отличит дуб от ясеня, если их не подписать.
— Регина Марковна, поймите меня правильно, — Павел понизил голос, и в нем прорезались нотки раздражения. — «Мастерская Ворошилова» — это бренд. У Льва Борисовича репутация, контракты, штат мастеров... он сказал, что вы сейчас не в себе. И я не могу рисковать имуществом клиентов, отдавая его женщине, которая... ну, вы понимаете.

Он красноречиво замолчал. Я поняла. Лев не просто блокировал счета. Он блокировал мою жизнь. Он выставил меня сумасшедшей, нестабильной, опасной для работы. Он планомерно выжигал землю под моими ногами.

— Я поняла, — кивнула я, чувствуя, как во рту становится горько. — Всего доброго, Паша. Надеюсь, твой «штат мастеров» справится с карельской березой. Хотя мы оба знаем, что они её просто угробят.

Я вышла на улицу. Холодный ветер тут же хлестнул по лицу, выбивая непрошенную слезу. Я шла по тротуару, мимо сверкающих витрин, и видела в них свое отражение. Женщина в пальто, которое уже не греет, прижимающая к груди сверток с прошлым.

«Наследие».

Аукционный дом находился в старинном особняке. Здесь не было глянца «Эстетики», здесь пахло по-настоящему: старой бумагой, воском и огромными, вековыми деньгами. Люди в этом зале не покупали мебель под цвет штор. Они покупали историю.

Внутри кипела жизнь. Шла подготовка к вечерним торгам. Ассистенты в белых перчатках переносили вазы, развешивали картины. Я встала в очередь к столу предварительной оценки.

Мои руки в рабочих перчатках без пальцев смотрелись дико на фоне шелковых платков и золотых запонок других посетителей. Я чувствовала на себе их взгляды — брезгливые, мимолетные, как на досадное пятно на дорогом ковре.

Внезапно в зале наступила странная тишина. Она не была абсолютной, но гул голосов притих, как по команде. Я обернулась.

В холл вошел мужчина.

Высокий, в пальто цвета воронова крыла, он шел так, будто это помещение было продолжением его гостиной. За ним следовал помощник с планшетом, едва успевая записывать короткие, резкие замечания босса.

— Арчибальд Стоцкий, — прошептал кто-то в очереди позади меня с придыханием.

Я узнала его. Лев часто говорил о нем. Стоцкий был «священным граалем» для коллекционеров. Он владел закрытыми клубами, его собрание антиквариата считалось одним из лучших в стране, а его характер — самым скверным. Лев годами пытался подобраться к нему, заискивал, искал общих знакомых, но Стоцкий игнорировал его с тем ледяным достоинством, которое нельзя купить за деньги.