Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 9

Пыль — это кожа времени. Если её не трогать, она консервирует вещи, укрывая их серым саваном от жадных глаз и переменчивой моды. Но в это утро пыль в мастерской была потревожена. Она танцевала в редких лучах зимнего солнца, которые пробивались сквозь узкие окна-бойницы под самым потолком, и искрами оседала на моих руках.

Я готовила верстак так, словно это был операционный стол. Старая ветошь, смоченная в слабом растворе спирта, слой за слоем снимала многолетнюю грязь с дубовой поверхности. Под ней проступала плоть дерева — израненная, иссеченная следами дедовских инструментов, но всё еще живая и теплая.

Мой живот предательски заурчал. На завтрак у меня была лишь половина черствой булки, оставшейся от пайка Лилии, и кружка пустого кипятка. Деньги, которые подруга оставила на верстаке, лежали в кармане моих рабочих брюк, обжигая бедро. Я не смела их тратить на деликатесы. Сейчас каждый рубль — это либо литр керосина, либо банка качественного воска. Это — патроны для моей личной войны за выживание.

Тяжелый, низкий гул мощных двигателей разорвал тишину промзоны. Это не был дребезжащий звук старых грузовиков, к которому я успела привыкнуть за сутки. Это был звук больших денег. Ритмичный, уверенный, властный.

Я выпрямилась, вытирая руки о фартук. Сердце сделало кувырок и застряло где-то в районе горла. Приехал.

Дверь мастерской распахнулась без предупреждения. Холодный воздух ворвался внутрь, мгновенно выстудив те крохи тепла, что я надышала за утро. На пороге стоял Арчибальд Стоцкий.

Вчера, в аукционном доме, он казался мне фигурой из другого измерения. Сегодня, на фоне облупленного красного кирпича и ржавых труб, его присутствие выглядело почти нереальным. Черное пальто идеального кроя, кашемировый шарф, туфли, блеск которых спорил с чистотой свежего снега. Он оглядел мою мастерскую коротким, сканирующим взглядом.

— Участок номер двенадцать, — произнес он вместо приветствия. Его голос в замкнутом пространстве звучал глубже, вибрируя под самыми ребрами. — Звягинцева, у вас здесь… атмосферно. Если под «атмосферой» понимать полное отсутствие цивилизации.

Я молча кивнула на верстак.
— Здесь есть главное, Арчибальд Николаевич. Здесь есть тишина. И здесь не задают лишних вопросов.

Он едва заметно усмехнулся — лишь тень движения в уголках губ.
— Посмотрим. Заносите! — бросил он через плечо.

В мастерскую вошли четверо мужчин в одинаковых темных комбинезонах. Они несли массивный короб, оббитый защитными панелями. За ними следовал еще один — широкоплечий, с цепким взглядом и характерной выправкой телохранителя. Он не помогал нести, он контролировал пространство.

Короб осторожно водрузили на центральный верстак. Грузчики начали аккуратно снимать крепления, срезать слои специальной пленки. Я стояла, затаив дыхание.

Когда последняя панель была убрана, мастерская словно наполнилась иным светом.

Это был он. Секретер Жана-Анри Ризенера.

Розовое дерево, амарант, клен. Тончайшая мозаика — маркетри — изображала корзину с цветами на центральной панели. Золоченая бронза, хоть и потускневшая от времени, всё еще хранила ту невероятную детализацию, которой славился XVIII век. Каждый лепесток, каждый завиток рокайля был гимном человеческому мастерству.

Но секретер был болен. Я видела это сразу.
Крышка-ролло, которая должна была плавно уходить внутрь, замерла в полупозиции, обнажая нутро с мелкими ящичками. Шпон на боковых панелях пошел «волной» — признак того, что дерево внутри начало расслаиваться от неправильного хранения.

Я подошла ближе, не в силах сдержаться. Мои пальцы, еще хранившие холод воды, замерли в миллиметре от поверхности.
— Не трогайте, — резко бросил Стоцкий. — Сначала обсудим правила игры.

Я обернулась к нему. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и в его глазах я увидела не только владельца, но и ревнивого охранника.
— Чтобы понять, как лечить, я должна коснуться пульса, Арчибальд Николаевич, — мой голос был спокойным, хотя внутри всё дрожало от профессионального азарта. — Дерево — это плоть. Если я не почувствую, насколько оно «усохло», я не смогу подобрать раствор для размягчения клея.

Стоцкий подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и каким-то холодным, цитрусовым парфюмом, который совершенно не вязался с пылью этого места.
— Вы понимаете, что это за вещь? — он понизил голос. — Пять мастеров, которых ваш… бывший муж называет элитой, отказались. Они сказали, что замок заклинило намертво, и если применить силу, маркетри осыплется.

— Сила — это для дровосеков, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Ризенер строил свои механизмы на балансе. Здесь нужно не тянуть, а слушать.

Я медленно положила ладонь на верхнюю панель. Дерево было сухим, почти лихорадочным на ощупь. Я закрыла глаза, концентрируясь на ощущениях. Мысленно я уже видела внутреннюю структуру — дубовый каркас, который расширился от влаги, а потом резко сжался, зажав бронзовые направляющие.

— Вы работаете без перчаток? — Стоцкий наблюдал за моими движениями с плохо скрываемым сомнением. — Это механика высочайшего уровня. Там тончайшие пружины, сплавы, которые боятся даже кожного жира. Вы женщина, Регина. У вас хватит… технических навыков? Это не просто полировка старого комода.

Я убрала руку и посмотрела на него. В его словах не было намеренного оскорбления, только холодный скептицизм человека, привыкшего доверять дипломам и громким именам, а не женщине в заляпанных джинсах.
— В моем роду женщины всегда умели работать с механикой лучше мужчин, Арчибальд Николаевич. У нас пальцы тоньше. Там, где мужчина ломает, мы чувствуем сопротивление металла. Лев Ворошилов потому и стал «успешным», что я десять лет выставляла за него эти механизмы, пока он пил коньяк с клиентами в гостиной.

Стоцкий молчал, изучая мое лицо, словно пытался найти на нем следы лжи.
— Смелое заявление. Что ж… Допустим, я рискну. Но вещь не останется без присмотра.