Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 10

Мир вокруг меня сузился до размеров одного квадратного сантиметра маркетри.

Когда ты работаешь с мебелью такого уровня, время перестает течь линейно. Оно превращается в тягучую смолу, в которой застывают твои мысли, дыхание и сама жизнь. В руках у меня был крошечный ватный тампон, едва смоченный очищающим составом. Я сантиметр за сантиметром снимала вековую грязь, копоть версальских свечей и жир рук сотен аристократов с поверхности розового дерева.

Под моими пальцами проступала истина. Настоящий цвет Ризенера — не тускло-коричневый, а глубокий, мерцающий, с золотистыми прожилками, похожими на застывший солнечный свет. Это была магия в чистом виде. И я, Регина Звягинцева, была её единственным проводником.

Деньги Арчибальда Стоцкого лежали в новом стальном сейфе, который его люди прикрутили к бетонному полу мастерской сегодня утром. Половина миллиона. Сумма, которая еще три дня назад казалась мне целым состоянием, теперь ощущалась просто как рабочий инструмент. Как гора шкурки или запас спирта. Она давала мне право не оборачиваться на дверь и не вздрагивать от каждого шороха.

Хотя шорохов хватало. Борис, охранник Стоцкого, сидел снаружи в своем внедорожнике. Я видела его массивный силуэт сквозь мутное стекло. Он был молчаливой гарантией того, что мой мир больше не будет бесцеремонно взломан.

Или я так думала.

Глухой стук в тяжелую дверь заставил меня замереть. Рука со скальпелем, которым я осторожно поддевала край отслоившегося шпона, застыла в миллиметре от бесценного дерева.

— Регина Марковна, к вам курьер, — голос Бориса из-за двери звучал ровно, почти механически. — Проверять груз?

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает. Курьер. Наверное, Лилия заказала что-то из одежды или материалов. Она обещала «поддержать мой гардероб».

— Впусти его, Борис.

Дверь со скрипом отворилась, впуская порцию морозного воздуха и парня в ярко-синей куртке службы доставки. Он выглядел здесь так же нелепо, как балерина в литейном цеху. Парень озирался по сторонам, стараясь не наступать на стружку, и с опаской косился на монументальный сейф и охранника, стоявшего за его спиной.

— Регина Ворошилова? — спросил он, протягивая планшет для подписи. — Тут три пакета. Оплачено отправителем. Из «Золотого Лотоса».

«Золотой Лотос». Наша семейная химчистка. Самая дорогая в городе, где Лев чистил свои костюмы из итальянской шерсти, а Галина Петровна — свои бесконечные кашемировые шали.

Я молча расписалась. Борис занес три огромных, шуршащих брендовых пакета и поставил их прямо на пыльный пол возле верстака.

— Что это? — спросила я, хотя внутри уже начал разгораться недобрый огонек предчувствия.
— Не знаю. Тяжелое, — Борис кивнул курьеру на выход и снова занял свой пост у двери.

Я подошла к пакетам. Они были набиты плотно, но как-то… хаотично. Без того идеального порядка, с которым «Лотос» обычно возвращает вещи своим вип-клиентам. Я потянула за край первого пакета.

На пол вывалился ворох белых сорочек.

Египетский хлопок. Перламутровые пуговицы. Идеально белые воротнички, которые я годами крахмалила и гладила сама, потому что Лев не доверял машинам. Он говорил, что только мои руки знают правильный изгиб его манжет. Что только я чувствую, сколько пара нужно этой ткани.

Здесь было всё. Его любимые рубашки для совещаний. Повседневные оксфорды. Шелк, который он надевал на приемы. Все они были мятыми, какими-то затисканными, словно их в спешке сгребли с полок и запихали в мешки.

В одном из пакетов я наткнулась на сложенный листок бумаги. Дорогая верже, фирменный бланк Льва. Я развернула его.

Почерк Льва — широкий, размашистый, с нажимом уверенного в себе хищника.

«Регина.
Настя не справляется. Она слишком нежна для этой бытовой грязи, а в химчистке вчера сожгли воротник моей любимой сорочки от Brioni. Это недопустимо. Ты всегда делала это идеально — пожалуй, это единственное, в чем ты действительно была безупречна за все двадцать лет.
Я решил дать тебе возможность подработать. По старой памяти. Отстирай и отгладь это всё к четвергу. Мой водитель заберет. Считай это моим жестом доброй воли — так ты не забудешь, каково это — держать в руках по-настоящему дорогие вещи. Оплату пришлю наличными.
Л.В.»

Я перечитала записку дважды. Тишина в мастерской стала такой плотной, что я слышала собственное сердцебиение — медленное, тяжелое, как удары молота.

Он прислал мне свое грязное белье.
Через два дня после того, как выставил из дома. Через день после того, как заблокировал мои карты.

Он прислал мне рубашки, в которых он обнимал Анастасию в «Метрополе». И он искренне верил, что я, Регина, брошусь их стирать, потому что это мой «единственный талант». Потому что он всё еще считал, что я принадлежу ему так же, как этот дубовый верстак.

Я посмотрела на гору белого хлопка у своих ног. В нос ударил запах его парфюма — «Aventus Creed». Запах победы, запах власти. Тот самый запах, который я когда-то считала самым родным на свете.

Теперь он пах для меня только одним — предательством.

Я медленно подошла к полке с расходными материалами. Мои движения были плавными, почти торжественными. Там, в ряду с растворителями и лаками, стояла литровая железная банка. Я купила её вчера на те деньги, что оставила Лилия. Самая темная, самая едкая и несмываемая морилка на спиртовой основе. Цвет «Эбеновое дерево». Глубокий, непроницаемый черный, который въедается в поры дерева навечно.

Я сняла крышку. Мастерская наполнилась резким, пьянящим запахом спирта и химического пигмента.

Я вернулась к куче сорочек. Медленно, одну за другой, я начала выкладывать их на бетонный пол, расправляя, словно готовила к глажке. Белый хлопок на сером бетоне смотрелся как капитуляционный флаг.

— Подработать, значит? — прошептала я.

Мой голос не дрожал. В нем не было слез. В нем была та самая сталь, из которой дед ковал свои лучшие резцы.