Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 11

Ночь в промзоне не бывает тихой. Она гудит низким рокотом далекой ТЭЦ, лязгает металлом на товарных путях и свистит сквозняком в щелях старой кирпичной кладки. Но здесь, внутри моего маленького бетонного куба, освещенного единственной мощной лампой, время словно свернулось в плотный узел.

Я не знала, сколько сейчас часов. Два, три, четыре утра? Это не имело значения. Для реставратора ночь — самое чистое время. Когда мир затихает, вещи начинают говорить.

Я сидела на низком табурете перед секретером Ризенера. В руках — тончайшая кисть из беличьего волоса и увеличительное стекло. Мои пальцы, всё еще хранившие темные, въевшиеся в поры следы морилки после «казни» сорочек Льва, двигались с ювелирной точностью. Черные пятна на коже казались мне теперь не грязью, а чем-то вроде боевой раскраски. Метка женщины, которая больше не боится замараться, разрушая старое.

Секретер сопротивлялся. Он был как старый, капризный аристократ, который наглухо застегнул все пуговицы своего камзола и отказывался пускать чужака в свою душу. Пять мастеров до меня пытались вскрыть его центральный тайник, и все они потерпели крах, потому что искали замок.

А Ризенер не строил замков. Он строил лабиринты.

— Ну же, Жан-Анри, — прошептала я, касаясь кончиками пальцев бронзового акантового листа в основании ролло. — Ты ведь не хотел, чтобы эта тайна сгнила вместе с деревом. Ты оставил ключ. Где он?

Запах в мастерской изменился. К привычному аромату кедровой мастики и спирта примешался густой, обволакивающий запах воска. Я сама варила его сегодня вечером по дедовскому рецепту: пчелиный воск, канифоль и щепотка секретного ингредиента, который делал покрытие твердым, как камень, и прозрачным, как слеза.

Я закрыла глаза. Дед всегда говорил: «Если не видишь глазом — смотри кожей».

Я начала медленно вести ладонью по боковой панели, там, где розовое дерево переходило в инкрустацию из амаранта. Холод металла, тепло дерева, микроскопические неровности шпона… Стоп.

Под мизинцем я почувствовала едва заметный холод. Холод не дерева, а пустоты. Совсем крошечный зазор, не толще человеческого волоса. Там, где декоративная бронзовая накладка в виде львиной головы примыкала к основной раме.

Я затаила дыхание. Если я ошибусь и нажму не туда, хрупкий механизм внутри может просто рассыпаться от старости.

В этот момент за спиной раздался тяжелый, металлический звук открывающейся двери. Я не вздрогнула. В мастерской Стоцкого охрана работала слишком четко, чтобы внутрь мог попасть случайный человек. Но я почувствовала, как изменилось давление в помещении. Воздух стал тяжелым, заряженным электричеством.

Арчибальд.

Я не обернулась. Я не могла прервать этот момент связи с деревом. Я слышала его шаги — уверенные, медленные. Он не спешил, он словно давал мне время привыкнуть к своему присутствию. Остановился в нескольких шагах, прямо на границе светового круга от моей лампы.

— Три часа утра, Регина, — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, которая бывает у людей, которые слишком много курят или слишком долго молчат. — Мои люди сказали, что вы не выходили из мастерской двенадцать часов. Вы пытаетесь доказать мне свою преданность делу или просто боитесь спать в темноте?

Я медленно убрала руку от секретера и повернулась.

Стоцкий был без пальто. На нем был безупречный серый пиджак, наброшенный на плечи поверх белой сорочки с расстегнутым воротом. Без галстука он выглядел менее официально, но еще более опасно. Взгляд его был прикован к моим рукам.

— У вас черные пальцы, — произнес он, делая шаг в свет. — Морилка?
— Пепел, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Пепел от моей прошлой жизни, Арчибальд Николаевич. Я сегодня… наводила порядок.
— Борис доложил о курьере и контейнере, — Стоцкий усмехнулся, и в этой усмешке было странное, почти хищное одобрение. — Смело. Большинство женщин на вашем месте рыдали бы над этими сорочками, пытаясь вернуть их белизну вместе с любовью мужа. А вы их просто… покрасили.

— Белизна — это иллюзия, — я поднялась с табурета. Ноги затекли, и я слегка пошатнулась.
Он тут же оказался рядом. Его рука легла мне на локоть — крепко, властно, но без капли грубости. Я почувствовала тепло его ладони сквозь рукав своего старого свитера. Это было странное ощущение: я, измазанная в опилках и морилке, пахнущая мастерской, и он — воплощение безупречности и власти.

— Вы устали, — сказал он, не выпуская моего локтя. Его глаза в полумраке казались почти черными. — Идите спать. Секретер не убежит.
— Я нашла его, — прошептала я, игнорируя его заботу. — Я нашла вход в лабиринт, Арчибальд.

Он замер. Рука на моем локте напряглась.
— Где?
— Здесь.

Я подвела его к секретеру. Под ярким светом лампы бронзовая голова льва смотрела на нас своим слепым, величественным взглядом.
— Все искали кнопку или рычаг. Но Ризенер был поэтом. Он не любил грубых движений.

Я взяла руку Стоцкого. Его ладонь была широкой, сухой и горячей. Мои испачканные в черном пальцы смотрелись на его коже как клеймо. Я направила его указательный палец к основанию львиной гривы.
— Чувствуете этот холод? Там пустота. Нам нужно нажать. Но не вниз. И не на себя.

Арчибальд смотрел не на секретер. Он смотрел на меня. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума. Я видела каждую черточку на его лице, чувствовала запах его парфюма — холодный ветивер и кожа.
— Как тогда? — его голос стал совсем тихим.
— Одновременно. С двух сторон. Здесь нужно доверие, Арчибальд. Механизм сработает только в том случае, если давление будет абсолютно симметричным. Ризенер верил, что великие тайны должны открываться вдвоем.

Он медленно положил вторую руку на противоположную сторону накладки. Мои руки легли поверх его. Мы стояли, склонившись над секретером, соприкасаясь плечами. В мастерской воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит нить накаливания в лампе.

— На счет три? — спросил он. Его дыхание коснулось моей щеки.
— Раз. Два… три.