Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 14

Зеркало в мастерской, которое Лилия заставила меня забрать из салона, смотрело на меня с нескрываемым вызовом. Оно не просто отражало — оно требовало соответствия.

Я застегнула последнюю пуговицу на стальном пиджаке. Матовая шерсть легла на плечи как литая броня. Странное чувство: двадцать лет я куталась в мягкие кашемиры и уютные свитера, которые Лев выбирал для меня, чтобы я «смягчала интерьер». А теперь этот холодный, жесткий крой пиджака заставлял мой позвоночник превратиться в стальной стержень.

Я взглянула на свои руки. Кожа на костяшках была сухой, а под ногтями всё еще прятались микроскопические тени вчерашней «казни» сорочек. Но когда я надела на манжеты старинные серебряные запонки деда — тяжелые, с гравировкой в виде львиной лапы, сжимающей резец — руки перестали казаться руками чернорабочей. Они стали руками мастера, наделенного властью.

— Борис, — позвала я, поправляя воротник. — Машина уже здесь?
— Пять минут, Регина Марковна, — Борис заглянул в дверь. Он на секунду замер, оглядывая меня, и я увидела в его глазах короткую вспышку искреннего уважения. — Арчибальд Николаевич просил передать, что в клубе может быть сквозняк.

Я усмехнулась. Сквозняки в «Миллениуме» меня волновали меньше всего.

Письмо из тайника секретера ждало меня в кофре. Я не взяла его с собой — такие вещи не носят в сумочках. Но я несла его в памяти. Каждое слово, написанное каллиграфическим французским почерком, теперь было частью моей новой реальности. Трагедия Арчибальда стала моей точкой опоры.

Черный «Майбах» Стоцкого ждал у ржавых ворот промзоны. Контраст был почти издевательским: безупречный лак автомобиля на фоне серых, иссеченных временем кирпичных стен. Я села на заднее сиденье. В салоне пахло озоном и дорогой кожей — тем самым миром, который три дня назад захлопнул передо мной двери.

Арчибальд ждал меня уже в клубе.

«Миллениум» располагался в старинном особняке, где за тяжелыми дубовыми дверями скрывался бастион «старых денег» и тех, кто очень хотел к ним приобщиться. Лев годами мечтал получить сюда членскую карту. Он считал, что это вершина Олимпа.

Когда я вошла в холл, швейцар в ливрее склонился в поклоне. Я не суетилась, не поправляла сумку и не искала глазами поддержку. Я просто шла. Мои новые шпильки вгрызались в мраморный пол с тем самым звуком, который издает уверенность.

Арчибальд стоял у камина в малом зале. Он был в классическом черном костюме, но без галстука — жест, который в этом месте позволял себе только хозяин положения. Когда он увидел меня, его бокал с виски на секунду замер на полпути к губам.

Он не улыбнулся. Стоцкий вообще редко пользовался мышцами лица для выражения дешевых эмоций. Он просто смотрел. Долго. Сканируя меня с головы до пят.

— Регина, — произнес он, делая шаг навстречу. Его голос вибрировал в воздухе, перекрывая гул голосов в зале. — Я знал, что вы мастер. Но я не предполагал, что вы умеете так мастерски реставрировать саму себя.

— Иногда достаточно просто снять старый лак, Арчибальд Николаевич, — я выдержала его взгляд. — Он слишком сильно трескался и мешал дышать.

— Идемте, — он предложил мне локоть. — Нас ждет ужин. И я боюсь, что этот вечер будет полон разочарований… для всех, кроме нас.

Мы проходили через залы клуба, и я начала чувствовать то, чего не замечала раньше, когда была «женой Ворошилова». Я видела не роскошь. Я видела ложь.

Мы шли мимо «антикварных» витрин, и мой взгляд непроизвольно цеплялся за детали.
— Остановитесь на секунду, — тихо сказала я, когда мы проходили мимо гарнитура в стиле «Чиппендейл».
— Что-то не так? — Арчибальд прищурился.
— Этот стул, — я кивнула на изящную вещь с резной спинкой. — Ему не двести лет. Ему от силы пять. Резьба сделана на станке с ЧПУ, а потом доработана вручную — причем грубо. Дерево искусственно состарено аммиаком. Это… — я помедлила, подбирая слово, — это дорогой мусор, Арчибальд.

Стоцкий внезапно рассмеялся. Это был короткий, сухой звук, в котором я впервые услышала искреннее удовольствие.
— Браво, Регина. Вы первая женщина в этом зале, которая смотрит на мебель, а не на ценники. Вы только что уничтожили репутацию этого клуба в моих глазах. Но, честно говоря, я всегда это подозревал. Здесь всё — имитация. Кроме нас с вами.

Мы сели за столик в глубокой нише, подальше от основного зала. Свет ламп в шелковых абажурах создавал интимное пространство, отрезанное от суеты.

— Вы принесли письмо? — спросил он, когда официант разлил вино.
— Нет. Оно в безопасности. Такие вещи нельзя выносить в свет. Но я знаю, о чем вы думаете.

Арчибальд вертел в пальцах ножку бокала. Его лицо в полумраке казалось высеченным из гранита.
— Я всю жизнь строил свою коллекцию как памятник благородству моей семьи. Мой прадед, согласно легенде, спас эти вещи от пожара революции. Я верил, что в моих жилах течет кровь человека, который рисковал жизнью ради красоты. А письмо говорит, что он просто украл их. Предал своих друзей, чтобы выкупить собственную шкуру.

Я смотрела на его руки — сильные, привыкшие к власти, но сейчас сжимающие бокал с пугающей силой.
— Арчибальд, дерево — самый честный свидетель. Оно помнит засухи, пожары и паразитов. Но если из него сделан шедевр, разве это делает само дерево хуже? Ваш прадед был человеком своего времени. Слабым, напуганным. Но он сохранил эти вещи. Благодаря его… греху, у нас есть Ризенер. Вы не можете отреставрировать его биографию, но вы можете изменить смысл того, что он оставил.

Стоцкий поднял на меня взгляд. В нем была такая концентрация боли и интереса, что мне стало жарко.
— Вы удивительная, Регина. Вы оправдываете его?
— Я его понимаю. Реставрация — это всегда работа с повреждениями. Нельзя сделать вещь новой. Можно сделать её честной. Вы теперь знаете правду. Это лучший фундамент для будущего, чем красивая ложь.

— Возможно, — он медленно кивнул. — Знаете, почему я пригласил вас сюда?