Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 17

Запах перегара в моей мастерской казался святотатством. Он мешался с тонким благоуханием воска, канифоли и едва уловимым дыханием старого дерева, которое я только что «разбудила». Лев сидел на моем рабочем табурете, сгорбившись, и его фигура в дорогом пиджаке от Canali выглядела здесь так же нелепо, как пластиковая бутылка в витрине Лувра.

Я стояла у верстака, не выпуская из рук полировочную кость. Мои новые волосы — холодный шоколад со стальным блеском — слегка касались щек. Я чувствовала себя иначе. Каждая клетка тела больше не ждала удара, она была готова его отразить.

— Регина… — Лев поднял голову. В его глазах, затуманенных алкоголем, плескалась гремучая смесь из растерянности и привычного желания всё контролировать. — Ты даже не представляешь, что ты наделала. Весь город обсуждает этот твой выход со Стоцким. Ты понимаешь, кто он такой? Он же акула. Он сожрет тебя и не заметит.

— Пока что меня пытался сожрать только ты, Лёва, — я подошла к секретеру, поворачиваясь к мужу боком. — И, как видишь, я оказалась тебе не по зубам. Подавился?

Лев дернулся, словно я его ударила. Он обвел взглядом мастерскую, и на его лице снова проступила та самая гримаса превосходства, которую он оттачивал годами.

— Ладно. Поиграли в независимость и хватит. Я посмотрел на этот сарай… Это унизительно. Моя жена не может жить в таких условиях. Антон в шоке, Галина Петровна в прединфарктном состоянии.

Я чуть не рассмеялась. Галина Петровна и инфаркт — вещи несовместимые, у этой женщины вместо сердца был кусок хорошо промороженного гранита.

— Я придумал план, — Лев встал, пошатываясь, и попытался поправить галстук. Без зеркала и моих рук у него получилось только затянуть петлю еще туже. — Слушай внимательно. Ты возвращаешься. Прямо завтра. Мы скажем всем, что это был такой… перформанс. Творческий кризис мастера. Я сниму тебе студию в «Москва-Сити», с панорамными окнами. Хочешь инструменты из Германии? Будут. Хочешь контракт с аукционами? Я договорюсь.

Он сделал шаг ко мне, обдав волной виски и того самого приторного «розового сахара», которым пахла Анастасия.

— Но есть условие, Регина. Мы будем жить… по-новому. По-европейски. Настя останется. Ей некуда идти, и она, кажется, ждет ребенка. Ты — мудрая женщина, ты выше этого. Ты будешь моей королевой, хозяйкой дома, брендом. А Настя… она просто будет рядом. Она не претендует на твое место. Она — как маленькая птичка, которой нужно немного тепла. Мы будем одной семьей.

Я замерла. На мгновение мне показалось, что я ослышалась. Что этот человек, с которым я делила постель двадцать лет, просто бредит в лихорадке. Но нет. Он смотрел на меня с искренней уверенностью гениального стартапера, который только что предложил инвестору идеальную сделку.

— Птичка? — тихо переспросила я. — То есть ты предлагаешь мне стать… старшей женой в твоем гареме? Реставрировать твой имидж, пока ты будешь развлекаться с этой «птичкой» в соседней комнате?

— Регина, не утрируй! — Лев раздраженно махнул рукой. — Ты же сама мастер, ты должна понимать: у каждой вещи свое назначение. Ты — антиквариат. Ценность, фундамент. Она — современный декор. Одно другому не мешает! Наоборот, это добавит нашему браку… свежести.

Я посмотрела на свои руки. Те самые руки, на которых он только что предлагал мне носить свои семейные узы. Черные следы морилки под ногтями казались мне сейчас честнее, чем его «золотые горы».

Лев, приняв моё молчание за колебание, подошел вплотную. Его рука легла мне на плечо. Тяжелая, властная ладонь.

— Ты стала другой, Реджи, — прошептал он, и в его голосе прорезались нотки той самой похоти, которую я когда-то принимала за любовь. — Эта стрижка… этот взгляд. Ты сейчас такая дерзкая. Это меня заводит. Давай, не ломайся. Ты же знаешь, что без моего кошелька ты здесь замерзнешь через неделю. Посмотри на этот шкаф, — он кивнул на шедевр Ризенера, — ты же боишься к нему прикоснуться без моей страховки. Один неверный жест — и ты на улице, в долгах.

Он наклонился, пытаясь найти мои губы. Его глаза блестели от самодовольства. Он был уверен, что я сейчас растаю. Что «старый добрый шкаф» просто заскрипел от старости, но никуда из его квартиры не денется.

Я не отстранилась. Напротив, я сделала полшага навстречу.

Моя правая рука плавно скользнула по верстаку. Пальцы нащупали холодный, тяжелый корпус профессионального пневматического степлера. Я знала, что он подключен к компрессору. Я чувствовала легкое шипение воздуха в шланге — как дыхание змеи.

— Ты прав, Лёва, — прошептала я ему почти в самые губы. — Каждая вещь должна быть на своем месте.

— Вот и умница… — выдохнул он, закрывая глаза и подаваясь вперед для поцелуя.

В этот момент я резко перехватила его левую руку за запястье и с силой прижала его широкий рукав к массивному дубовому краю верстака.

Трах! Трах! Трах!

Оглушительные хлопки сжатого воздуха разорвали тишину мастерской. Тяжелые стальные скобы, предназначенные для крепления обивки к твердым породам дерева, с лязгом вошли в массив, прошивая дорогую шерсть пиджака Льва.

— А-а-а! — Лев отпрянул, но его рука осталась пригвожденной к верстаку.

Он дернулся, как пойманная на крючок рыба. Пиджак натянулся, но скобы держали намертво. Я вбила их «в замок», как учил дед.

— Ты что творишь, сумасшедшая?! — заорал он, его лицо мгновенно покраснело, а глаза вылезли из орбит. — Это же Canali! Ты мне руку пробила!

— Руку я не тронула, Лёва. Я мастер, я не промахиваюсь, — я спокойно положила степлер на место. — Я просто закрепила деталь, которая постоянно норовит отвалиться. Ты же хотел «по-новому»? Вот тебе новый дизайн.

Я подошла к нему вплотную, так, что он почувствовал холод моих глаз. Больше никакой мягкости. Никакого «уютного кашемира» в голосе. Только сталь.

— Слушай меня внимательно, облезлый лев, — я говорила тихо, но каждое слово падало, как удар молота. — Ты пришел сюда и предложил мне жить втроем с твоей малолетней дешевкой? Ты думал, что я настолько обесценила себя за двадцать лет, что соглашусь на роль мебели в твоем борделе?