Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 19 (Лев)

от лица Льва

Кожаное кресло в моем кабинете, которое раньше казалось троном, сегодня ощущалось электрическим стулом. Я сидел, уставившись в панорамное окно, за которым серый город захлебывался в декабрьской хмари, и чувствовал, как внутри меня медленно, со скрипом, проворачивается ржавый нож унижения.

Совет директоров закончился час назад, но в ушах всё еще звенел ледяной голос генерального: «Лев Борисович, ваш отчет… как бы это помягче сказать… лишен глубины. Мы привыкли к другому уровню аналитики от вас. Кажется, вы переутомились».

Переутомился. Это было вежливое слово для обозначения профнепригодности. Я видел, как за столом переглядывались мои замы. Те самые люди, которые еще месяц назад ловили каждое мое слово. Сегодня они смотрели на меня с жалостью, смешанной с предвкушением — так стервятники смотрят на льва, который начал припадать на переднюю лапу.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Это она виновата. Регина. Она сделала это специально. Бросила меня в самый ответственный момент, лишила меня своего «редакторского глаза», своей способности превращать мои идеи в безупречные стратегии. Она знала, что без неё я — это просто фасад. И она этим воспользовалась.

Телефон на столе вибрировал от сообщений, но я не хотел их открывать. Я знал, что там. Гневные письма от партнеров, вопросы по тендерам… и ни одного слова поддержки.

Я встал и подошел к зеркальному бару. Налил себе двойной виски. Рука едва заметно дрожала.

— Ничего, — прошептал я своему отражению. — Это просто временный сбой. Я Ворошилов. Я выстроил эту империю. Я найду других мастеров, других аналитиков.

Но отражение в зеркале мне не верило. Оно видело мужчину с поплывшим контуром лица и глазами, в которых затаился страх.

***

Домой я ехал в надежде на тишину. Мне нужно было зарыться в мягкие подушки, почувствовать запах дома и, черт возьми, нормально поесть. В желудке со вчерашнего дня болтался только тот дурацкий протеиновый батончик, который подсунула Настя.

Но когда я открыл дверь квартиры, на меня обрушилась стена звука.

Тяжелый бит электронной музыки буквально вытолкнул меня обратно в коридор. В прихожей на полу валялись чьи-то грязные сапоги, какая-то розовая шуба и пара пустых коробок из-под пиццы.

— Настя! — крикнул я, пытаясь перекрыть музыку. — Что здесь происходит?

Никто не ответил. Я прошел в гостиную и замер.

Мой храм благополучия, мой идеальный интерьер, созданный Региной, превратился в притон. На диване сидели две девицы в слишком коротких платьях и какой-то парень с татуировками на лице, который лениво пускал кольца дыма из вейпа прямо на мой потолок. Повсюду стояли бокалы с недопитым просекко, на ковре валялись крошки и конфетти.

Настя обнаружилась в центре комнаты. Она пританцовывала с бокалом в руке, на ней был мой кашемировый халат — тот самый, который она «одолжила» — надетый прямо поверх белья.

— О, Лёвочка приехал! — она бросилась ко мне, обдавая запахом спиртного и своего приторного парфюма. — Котик, знакомься, это мои друзья! Это Анжела, это Крис, а это…

— Вон, — тихо сказал я, чувствуя, как в висках начинает пульсировать кровь.
— Что? — Настя захлопала ресницами.
— ВСЕ ВОН ОТСЮДА! — рявкнул я так, что музыка на мгновение показалась тихой.

Девицы подхватились, парень с татуировками лениво поднялся, бросив на меня презрительный взгляд. Через пару минут квартира опустела, если не считать Насти, которая тут же забилась в угол дивана и начала демонстративно всхлипывать.

— Ты грубиян! Ты сорвал мне съемку! Мы просто отдыхали, я хотела расслабиться после тяжелого дня…

Я не слушал её. Мой взгляд упал на вольтеровское кресло, стоявшее у камина. Это была гордость коллекции. Регина нашла его в каком-то полуразрушенном поместье, реставрировала три месяца, вручную восстанавливая каждый сантиметр гобеленовой обивки. Она подарила его мне, когда я закрыл свою первую миллионную сделку.

На подлокотнике кресла зияла черная, уродливая дыра. Кто-то из её «друзей» просто положил на ткань горящую сигарету. Тонкий шелк прогорел до самой набивки, а дерево вокруг ожога потемнело от жара.

— Это что такое? — я указал пальцем на дыру.
— Ой, ну подумаешь, — Настя вытерла слезы, мгновенно переходя от плача к агрессии. — Это просто кресло, Лёв. Оно и так было старое. Я же говорю, давай купим новый диван! В «Лазурите» сейчас такие классные модели с подсветкой…

Я посмотрел на неё и впервые за всё время осознал масштаб катастрофы. Эта девочка не просто не умела варить кофе. Она была вирусом, который уничтожал всё, к чему прикасался. Она была «новым интерьером», который состоял из дешевого пластика и вранья.

— Уйди с глаз моих, — сказал я, отворачиваясь.
— Ну и уйду! Ты скучный! Ты превращаешься в старика! — она топнула ногой и убежала в спальню, громко хлопнув дверью.

Я остался стоять посреди этого хаоса. Запах «розового сахара» смешивался с запахом пиццы и гари. Я опустился в испорченное кресло, чувствуя, как под пальцами крошится обгоревшая ткань.

Мне было физически плохо. Без Регины дом перестал быть домом. Он стал декорацией, в которой мне было нечем дышать.

Я достал телефон, чтобы хоть как-то отвлечься, и по привычке зашел в соцсети. Я не хотел смотреть на её профиль, но рука сама нажала на поиск.

И тут я увидел это.

Лилия Рюмочкина выложила серию фотографий с подписью: «Когда Мастер выходит из тени. Регина Ворошилова в новом образе. Горжусь своей девочкой!»

Я замер, забыв, как дышать.

На фото была женщина, которую я не знал.
У неё были короткие, идеально подстриженные волосы цвета холодного шоколада. Никаких пучков, никаких уютных завитков. Лицо стало графичным, резким, скулы — высокими и надменными. На ней был стальной серый костюм, который сидел на ней лучше, чем любой из моих итальянских пиджаков.

Но страшнее всего были её глаза. В них не было больше той преданной, всепрощающей мягкости, которой я пользовался двадцать лет. В них была сталь. В них была свобода.