Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 22 (Лев)

от лица Льва

Кожа сиденья в моем «Рендж Ровере» всегда пахла успехом — дорогой выделкой, уверенностью и немного моими амбициями. Но сегодня этот запах казался мне удушающим. Я сидел на заднем сиденье, забившись в угол, и смотрел, как за окном мелькают серые, облезлые дома пригорода. Мы возвращались из суда.

Пальцы правой руки судорожно теребили узел галстука. Я пытался ослабить его, но петля словно затянулась намертво. В ушах всё еще гремел этот сухой, бесстрастный голос судьи Громовой. Патенты. Выписки. Счета. Разбойное нападение.

— Мама, перестань так на меня смотреть, — прохрипел я, не поворачивая головы.

Галина Петровна сидела рядом, прямая и неподвижная, как гранитный надгробие. От неё веяло таким холодом, что даже климат-контроль в машине не справлялся. Её пальцы в безупречных черных перчатках сжимали ручку сумки так, что кожа натягивалась до белизны.

— Я предупреждала тебя, Лев, — её голос был тихим, но в нем слышался свист плети. — У этой ремесленницы не было породы, но у неё была хитрость. Ты позволил ей собирать доказательства под твоим носом. Ты позволил Стоцкому загнать нас в угол.

— Я не знал про патенты! — я сорвался на крик, и мой голос неприятно зазвенел в замкнутом пространстве. — Она всегда говорила, что это просто её хобби! Что она делает это для себя!

— Глупец, — свекровь наконец повернулась ко мне. Её взгляд был полон разочарования, которое жгло сильнее любого оскорбления. — Она не для себя это делала. Она ждала момента, когда ты споткнешься. И ты не просто споткнулся, Лев. Ты рухнул прямо в ту грязь, из которой она тебя когда-то вытащила.

Я отвернулся к окну. «Облезлый лев». Её слова в коридоре суда полоснули меня по лицу, оставив невидимый, но кровоточащий рубец. Она стояла там, в своем ослепительно белом костюме, и смотрела на меня как на насекомое. Моя Регина. Мой «старый шкаф».

Нет, она больше не была моей. И она точно не была шкафом. Она была Мастером, который только что демонтировал мою жизнь одним движением юридической стамески.

***

Машина затормозила у нашего ЖК. Водитель, который раньше выскакивал из-за руля, чтобы открыть мне дверь, сегодня помедлил. Секунда, две… Я видел в зеркале заднего вида его глаза — в них больше не было подобострастия. Только холодное любопытство человека, наблюдающего за крушением поезда.

Я вышел сам, не дожидаясь. Галина Петровна поехала дальше, к себе, бросив на прощание:
— Завтра в десять у адвокатов. И попытайся хотя бы побриться. Ты выглядишь как банкрот, Лев.

Я поднялся в квартиру, чувствуя, как с каждым этажом лифта на мои плечи ложится неподъемная тяжесть. Раньше этот дом был моей крепостью. Здесь пахло чистотой, воском и спокойствием.

Но когда я открыл дверь, меня встретил запах кислых сливок, дешевого табака и застоявшегося пота.

В прихожей на полу валялись кроссовки Анастасии, какие-то пакеты из доставки еды и куча рекламных листовок, которые никто не потрудился выбросить. Я прошел в гостиную. На антикварном столике, который Регина реставрировала три месяца, стояли грязные чашки с засохшими следами кофе и блюдце с окурками.

Я закрыл глаза. В голове всплыла картинка: Регина в белом фартуке, с мягкой тряпкой в руках, полирует это дерево до зеркального блеска. У неё каждое движение было наполнено смыслом. Здесь же был только хаос. Бессмысленный, липкий хаос.

— Лёвочка? Это ты? — из спальни донесся сонный голос Насти.

Она вышла в коридор, потирая глаза. На ней был мой шелковый халат — тот самый, изумрудный. На подоле было пятно от вина, а воротник засалился. Её волосы, которые раньше казались мне «золотым водопадом», теперь выглядели как спутанная солома.

— Ну, как всё прошло? — она подошла ко мне, пытаясь обнять, но я инстинктивно отстранился. — Лёв, ты чего? Мы завтра едем в ГУМ? Мне нужно то платье, которое я тебе показывала… И за путевки в Италию нужно внести залог, менеджер звонил…

Я посмотрел на неё и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Она стояла в центре квартиры, которая нам больше не принадлежала, и рассуждала о платьях.

— Какая Италия, Настя? — мой голос был сухим, как пергамент. — Какие платья? У меня арестовали счета. Регина предъявила патенты на все технологии компании. Она доказала, что я выводил деньги на твой счет. Весь город теперь знает, что ты стоила мне двенадцати миллионов семейного бюджета.

Настя замерла. Её нижняя губа начала дрожать — проверенный прием, который раньше заставлял меня бросаться её утешать. Но сегодня её слезы казались мне плохо отрепетированным спектаклем.

— В смысле… арестовали? — пролепетала она. — Но ты же говорил, что она ничего не смыслит в бизнесе! Ты говорил, что она — просто мебель!

— Мебель… — я горько усмехнулся и прошел на кухню.

Там было еще хуже. Раковина забита посудой, на столе — крошки, пятна от смузи и раскрытый йогурт, который уже начал пахнуть. Я хотел налить себе воды, но не нашел ни одного чистого стакана.

— Мы банкроты, Настя, — я повернулся к ней. — Эту квартиру заберет Галина Петровна, потому что она на неё оформлена, и она уже дала понять, что видеть нас здесь не хочет. Мастерскую опечатают из-за того нападения, которое я так глупо организовал. Твой «Антон Редькин»… — я запнулся, вспоминая имя коллектора, — он сдал меня. Он испугался Стоцкого и слил записи моих звонков адвокатам Регины.

— При чем тут я?! — вдруг взвизгнула Настя, мгновенно преображаясь из овечки в фурию. — Почему я должна страдать из-за твоих терок с женой? Ты обещал мне красивую жизнь! Ты обещал, что я буду твоей музой! А теперь что? Я должна ехать к маме в Тулу?

— Заткнись, — тихо сказал я.
— Что ты сказал?!
— Я сказал — ЗАТКНИСЬ! — я ударил ладонью по столу так, что подпрыгнул пустой стакан. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты выбросила чертежи Звягинцевых! Ты уничтожила единственное, чем я мог торговаться! Ты — пустое место, Настя. Красивая упаковка без содержимого.