Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 23

Колеса «Майбаха» шуршали по свежему снегу, устилавшему дорогу к поместью Стоцкого, почти бесшумно. Я сидела на заднем сиденье, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как огни города тонут в густых хвойных сумерках.

Мой белый брючный костюм, в котором я еще три часа назад стояла в зале суда, казался мне теперь не одеждой, а экзоскелетом. Если я расстегну хоть одну пуговицу, вся эта хрупкая конструкция моей новой «силы» просто рассыплется. Внутри, под слоем безупречной шерсти, всё еще дрожало эхо голоса Льва: «Ты мать моего сына! Ты хочешь, чтобы я сел?!»

Я закрыла глаза. Перед веками всё еще стояло его перекошенное лицо. Я видела гниль, которую вскрыл мой адвокат, но почему-то вместо триумфа чувствовала только дикую, высасывающую все силы усталость. Будто я целый день вручную шкурила огромную, изъеденную грибком поверхность.

— Мы приехали, Регина, — голос Арчибальда, низкий и спокойный, вывел меня из оцепенения.

Машина остановилась перед массивным особняком из темного камня. Окна светились теплым, янтарным светом. Здесь не было пафоса нашего со Львом ЖК с его хромом и безликим стеклом. Дом Стоцкого пах историей и тишиной, которая стоит дороже любых бриллиантов.

Арчибальд вышел первым и открыл мне дверь. Он не протянул руку формально — он просто ждал, пока я сделаю первый шаг, давая мне пространство и время.

— Здесь ты в безопасности, — сказал он, когда мы вошли в холл.

Я огляделась. Тяжелые дубовые панели, ковры, приглушающие шаги, запах воска и кедровых дров. Мой взгляд инстинктивно скользнул по консоли в прихожей — маркетри эпохи регентства. И тут же, как заведенный механизм, в голове щелкнуло: «Угол левой ножки потерт, нужно обновить лак. Пыль на резьбе…»

Я дернулась, ища глазами ветошь или хотя бы салфетку. Рука сама потянулась к сумке.

— Перестань, — Арчибальд оказался рядом. Он мягко, но непреклонно перехватил мою ладонь. — Ты не на работе, Регина. И ты здесь не для того, чтобы обслуживать этот дом.

— Прости, — я выдохнула, чувствуя, как горят щеки. — Это… это рефлекс. Лев всегда злился, если я не замечала таких мелочей. Он говорил, что мой единственный смысл — следить за тем, чтобы его мир блестел.

Стоцкий медленно снял с моих плеч пальто. Его пальцы на секунду задержались на моих ключицах, и я вздрогнула от этого мимолетного контакта.
— Лев — идиот, который пытался использовать микроскоп, чтобы забивать гвозди, — Арчибальд повесил моё пальто и повернулся ко мне. — Иди к камину. Я принесу вино.

Я прошла в гостиную. Здесь горел огонь, тени от которого плясали на стенах, заставленных книгами и предметами искусства. Я подошла к огромному вольтеровскому креслу, но не села. Просто стояла рядом, боясь помять ткань или нарушить эту безупречную симметрию. Двадцать лет я жила в режиме «не испортить», «не помешать», «быть незаметной, но полезной». Моё тело забыло, как это — просто занимать место в пространстве без оправдания своей полезности.

Вернулся Арчибальд с двумя бокалами темно-рубинового вина. Он протянул мне один, и наши пальцы снова соприкоснулись. На этот раз я не отпрянула.

— За победу? — спросила я, пытаясь улыбнуться.
— Нет, — он покачал головой, глядя мне прямо в глаза. — За подлинность. Сегодня в суде ты была настоящей. Без этого лака «хорошей жены», которым он тебя залил по самые уши.

Я сделала глоток. Вино было терпким, тяжелым, оно мгновенно разлилось теплом по венам, немного притупляя звон в ушах.

— Знаешь, — я подошла к камину, глядя на пламя, — я всё жду, что сейчас дверь откроется, войдет Галина Петровна и скажет, что я неправильно держу бокал. Или Лев пришлет очередную порцию грязных сорочек. Мне кажется, что я всё еще принадлежу им. Как тот шкаф, понимаешь? Юридически я свободна, а кожа… кожа всё еще помнит их прикосновения как клеймо.

Арчибальд поставил свой бокал на каминную полку и подошел ко мне сзади. Я почувствовала его тепло, запах его парфюма — ветивер и старая кожа — и инстинктивно напрягла плечи, ожидая упрека.

— Посмотри на меня, Регина, — негромко попросил он.

Я обернулась. Он был так близко, что я видела каждую темную искорку в его зрачках. Он взял мои руки в свои. Его ладони были огромными, сухими и очень надежными.

— Твои руки, — он поднял их к свету огня. — Видишь эти следы? Эти мозоли, эти мелкие шрамы от резца? Для Льва это была «грязь под ногтями». А для меня — это почерк гения.

Он медленно, почти благоговейно, коснулся губами моих костяшек. Сначала правой руки, затем левой. Это не было похоже на то, как Лев целовал мне руку на приемах — напоказ, с оттенком собственничества. Арчибальд целовал мою силу. Каждую каплю пота и боли, которую я вложила в свою работу.

— Ты не мебель, — шептал он, не отпуская моих рук. — Ты мастер, который создал этот мир. И сегодня ты начала реставрацию самого важного объекта. Себя.

Внутри меня что-то хрустнуло. Будто та самая старая, пересохшая рама, которую слишком долго держали на сквозняке. Я всхлипнула — один раз, коротко, — и прижалась лбом к его плечу. Арчибальд обнял меня, и в этом кольце его рук я впервые за двадцать лет почувствовала, что мне не нужно быть «удобной». Мне можно быть просто живой.

— Иди в душ, — он мягко отстранил меня, заправляя прядь волос мне за ухо. — В спальне на кровати лежит халат. Твой. Не изумрудный, не для Италии. Просто твой.

***

Ванная комната в особняке Стоцкого была похожа на святилище. Огромная чаша из цельного куска мрамора, пар, пахнущий лавандой и солью. Я разделась, бросив белый костюм на пол. Сейчас он казался мне сброшенной змеиной кожей.

Я погрузилась в горячую воду и закрыла глаза. Струи воды смывали с меня запах казенных коридоров суда, яд свекрови, трусость Льва. Я терла кожу мочалкой так сильно, словно хотела содрать саму память о том, как муж называл меня «старым шкафом».

Когда я вышла, на широкой кровати в спальне действительно лежал халат. Тяжелый шелк цвета жемчуга. Я надела его и замерла перед зеркалом.