Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 24

Запах свежей сосновой стружки — сладкий, смолистый, почти церковный — вытеснял из мастерской остатки вчерашней тревоги. Я стояла у верстака, бережно оборачивая в вощеную бумагу свои личные инструменты. Стамески с рукоятками из карельской березы, дедовские резцы, лекала. Эти вещи были моими единственными верными союзниками, когда мир вокруг рассыпался в труху.

Я коснулась пальцами тяжелого перстня на правой руке. Арчибальд надел его мне вчера, когда мы подписывали договор. Это не было украшение в привычном смысле — массивная печатка с изображением грифона, охраняющего сокровище. Символ нашего партнерства. И, честно говоря, символ моей новой брони.

Мой белый костюм остался в шкафу особняка Стоцкого. Сегодня на мне были темно-серые шерстяные брюки и тонкая черная водолазка, которая подчеркивала линию плеч и мою новую, графичную стрижку. Я больше не пряталась. Каждая линия моего тела теперь говорила о том, что я — массив, а не тонкий шпон, который можно содрать ногтем.

Глухой, осторожный стук в дверь заставил меня выпрямиться. Борис заглянул внутрь. Его лицо, обычно напоминающее вырубленную из скалы маску, сегодня выражало странную смесь брезгливости и иронии.

— Регина Марковна, там… — он запнулся, подбирая слово. — Объект Редькина. Просится войти. Говорит, что без этого разговора не уйдет, хоть полицию вызывайте.

Я невольно усмехнулась. Реставраторы знают: если дерево заражено грибком, оно будет цепляться за здоровые волокна до последнего, пытаясь выжить за чужой счет.

— Пусть входит, Борис. Но дверь не закрывай до конца. Хочу, чтобы здесь было побольше свежего воздуха.

Анастасия вошла медленно, словно ступала по тонкому льду. От неё мгновенно пахнуло чем-то приторно-сладким — смесью дешевой ванили и застарелого сигаретного дыма. Этот запах в чистой, пахнущей деревом мастерской ощущался как плесень в библиотеке.

Я не оборачивалась. Продолжала упаковывать резцы.

— Регина Марковна… — её голос, раньше напоминавший колокольчик, теперь звучал надтреснуто, как некачественный фарфор.

Я медленно повернулась.

Настя выглядела жалко. От той сияющей «нимфы» из отеля «Метрополь» не осталось и следа. Кожа стала сероватой, под глазами залегли темные тени, которые она тщетно пыталась замазать плотным слоем тонального крема. На шее, как издевка, поблескивало то самое колье «Изумрудная капля» за два с половиной миллиона. Оно смотрелось на ней чужеродно — так напяливают на разваливающуюся табуретку золоченую фурнитуру в надежде продать её подороже.

— Вы за колье пришли? — спросила я, приподняв бровь. — Если так, то зря. Я не принимаю краденое.

— Перестаньте… — она всхлипнула, прижимая руки к животу. — Вы же победили. Вы всё у него забрали. Счета, компанию, уважение… Лев Борисович пьет третьи сутки. Он вчера кричал на меня так, что соседи вызвали охрану. Он обвиняет меня во всём!

— И он прав, — я подошла к ней на шаг, сложив руки на груди. — Ты была инструментом, Настя. Острым, блестящим, но очень дешевым. Лев думал, что покупает себе вторую молодость, а купил ликвидационную комиссию. Зачем ты здесь?

Настя сделала попытку подойти ближе, её глаза наполнились слезами — теми самыми «профессиональными» слезами, которые когда-то заставляли Льва выписывать чеки.

— Вы же мудрая женщина… Вы прожили с ним двадцать лет! Вы знаете, какой он на самом деле. Он не плохой, он просто… запутался. Помогите мне. Заберите иски. Скажите Стоцкому, чтобы он перестал его топить. У Льва завтра забирают машину и квартиру матери. Где я буду жить?

Я смотрела на неё с холодным любопытством. Это было поразительно — она даже сейчас не думала о Льве. Она думала о том, где ЕЙ жить.

— Настя, ты путаешь роли, — мой голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Я не «добрая жена», которая чинит разбитые чашки. Я реставратор. И когда я вижу вещь, изъеденную жучком-точильщиком, я не жалею жучка. Я выжигаю его химией. Ты — этот жучок. Ты вгрызлась в мой дом, в моё имущество, в моё время. И теперь ты хочешь сочувствия?

— Я беременна! — выкрикнула она, и этот крик ударился о высокие потолки мастерской. — У меня будет ребенок! Вы не можете быть такой жестокой к нерожденному существу! Льву нужен стимул, чтобы подняться. Если вы его добьете, у моего сына не будет отца!

Я медленно подошла к ней вплотную. Настя инстинктивно отпрянула, но я перехватила её руку. Мои пальцы, привыкшие к физическому труду, сжали её тонкое запястье как тиски.

— Беременна, значит? — я заглянула ей прямо в зрачки. — Странно. Лев говорил, что это его «второй шанс». Его наследие. Но я видела его вчера в суде. Он выглядел как человек, который узнал, что его крупно обманули.

Я отпустила её руку и вернулась к верстаку.

— Знаешь, Настя, у Арчибальда Стоцкого очень хорошая служба безопасности. Они не просто следят за секретерами. Они следят за всем, что может представлять угрозу моим интересам. Например, за твоим телефоном.

Настя замерла. Её рот смешно приоткрылся, а лицо стало совсем белым.

— Сообщение от Антона Редькина, — произнесла я, пробуя фамилию на вкус. — «Зайка, как там наш папик? Скажи ему, что ребенку нужны витамины…» Хорошая схема. Лев оплачивает витамины, Лев покупает колье, а «настоящий папа» ждет, когда «папик» окончательно разорится, чтобы забрать остатки.

— Это… это не то, что вы думаете… — пролепетала она, лихорадочно оглядываясь на дверь.

— Это именно то. Ты пришла ко мне, надеясь, что я, как «сильная и мудрая», надавлю на Льва, чтобы он оставил тебе денег. Ты хотела использовать меня как последний рычаг. Но ты забыла одну деталь.

Я подошла к ней и взяла её за подбородок, заставляя смотреть на меня.

— Я больше не работаю с подделками. Твоя беременность — это не проблема Ворошилова. Это проблема Редькина. Беги к нему, пока Лев не сделал тест ДНК прямо в зале суда. А колье… — я брезгливо скользнула взглядом по изумрудам на её шее. — Оставь его себе. Оно всё равно куплено на деньги, которые Лев украл у моего сына. Считай это моим подарком на подгузники. Только уходи сейчас. Пока я не позвала Бориса.