Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 28 (Лев)

от лица Льва

Пустая бутылка из-под двенадцатилетнего односолодового скользнула по лакированному полу кухни и с глухим стуком замерла у мусорного ведра, которое уже два дня никто не удосужился вынести. Я смотрел на неё, и мне казалось, что это я сам — опорожненный, откупоренный и забытый в углу элитной недвижимости, которая с каждой минутой превращалась в склеп.

В квартире стоял запах, который я теперь ненавидел больше всего на свете. Смесь «розового сахара» Насти, прокисших сливок от её бесконечных десертов и чего-то едкого, химического. Наверное, это пахло моё поражение.

Я сидел на полу, привалившись спиной к кухонному острову — тому самому, из белого мрамора, за который Регина когда-то воевала с дизайнером, настаивая на определенном сорте камня. Тогда я смеялся над её дотошностью. Сейчас я видел на этом мраморе липкие круги от стаканов и крошки от фастфуда. Регина была права: этот камень не терпит небрежности. Он впитывает грязь навсегда. Как и моя жизнь.

Телефон на столе ожил. Экран, покрытый сетью трещин после вчерашнего падения, высветил уведомление. Я не хотел смотреть, но паранойя, ставшая моей единственной спутницей, заставила меня дотянуться до аппарата.

Настя была в ванной — я слышал шум воды и её фальшивое мурлыканье под нос. Она всё еще делала вид, что ничего не происходит. Всё еще ждала от меня денег на «витамины» и «платья для беременных».

Я разблокировал её телефон — она даже не потрудилась сменить пароль, слишком увереная в моей тупости. В мессенджере висело сообщение от Антона Редькина. Того самого подонка, которого я нанял, чтобы он «разобрался» с мастерской Регины.

«Зайка, наш «папик» совсем раскис? Скажи ему, что если он не закроет остаток по объекту на Северном, я начну трясти его мамашу. И кстати, посмотри фото. Наш маленький коллектор на двенадцатой неделе выглядит уже солидно. Пора выжимать из Льва максимум, пока Стоцкий его окончательно не сожрал».

К сообщению был прикреплен снимок УЗИ. Тот самый, который она показывала мне вчера с глазами, полными слез. Только теперь на фото была видна подпись врача в углу, которую Настя прикрыла пальцем: фамилия матери — Редькина.

В груди стало холодно и пусто. Будто кто-то вырезал сердце старой, зазубренной пилой.

Я не просто проиграл Стоцкому. Я не просто лишился бизнеса и жены. Я стал ресурсом. Кормушкой для двух стервятников, которые спаривались за моей спиной, пока я покупал колье в «Граффе» за деньги, украденные у собственного сына.

«Наш маленький коллектор».

Я зажмурился. Перед глазами всплыла Регина. Двадцать лет назад она стояла в нашей первой общажной комнате, испачканная в лаке, и сияла, потому что мы купили первый общий холодильник. Она никогда не просила бриллиантов. Она просила честности. А я считал это скукой. Я искал «праздник».

Что ж, вот он, мой праздник. С горой грязной посуды, чужим ребенком в животе моей любовницы и судебными исками, которые завтра утром превратят моё имя в пустой звук.

Резкий, требовательный звонок заставил меня вздрогнуть.

Диана Стоцкая.

— Да, — прохрипел я, нажав на кнопку.

— Ворошилов, ты спишь или уже пьешь на поминках своего будущего? — голос Дианы был похож на скрежет металла по стеклу. — Стоцкий только что заблокировал мои доверительные счета. Он знает про наш союз. Твоя бывшая мастерски вскрыла не только колье на моей шее, но и все наши контакты. Ты понимаешь, что завтра твою долю в компании арестуют по обвинению в мошенничестве?

— Мне плевать, Диана, — я вытер рот тыльной стороной ладони. — У меня ничего не осталось.

— Не смей быть тряпкой! — зашипела она. — У нас есть записи. Тот тайник в секретере — Стоцкий не имел права его вскрывать без официальной оценки государства. Это контрабанда, Лев! Мы можем прижать их обоих. Завтра утром ты едешь в прокуратуру и пишешь заявление на Регину. О краже технологий и незаконном присвоении артефактов. Мы утопим их в судах!

Я слушал её и чувствовал, как меня наполняет липкая, тяжелая усталость. Диана была такой же, как Настя. Как Галина Петровна. Как я. Она хотела рвать и метать, чтобы сохранить свой фасад. А я… я просто хотел, чтобы всё это прекратилось. Мне нужно было, чтобы кто-то выключил этот адский свет и просто обнял меня, сказав, что я не полное ничтожество.

— Лев? Ты слышишь меня?! — кричала Диана.

Я нажал «отбой» и швырнул телефон в раковину, полную жирной воды.

Мне нужна была Регина. Не адвокат, не партнер по мести. Регина. Та женщина, которая знала, как заварить чай с чабрецом, когда у меня болела голова. Которая умела чинить сломанное.

Я верил — свято, по-идиотски верил, — что стоит мне только по-настоящему попросить, и она сменит гнев на милость. Она же «хорошая». Она же мать моего Антона. Она не может смотреть, как я умираю.

***

Дождь со снегом на улице был похож на ледяную пыль. Я вышел из подъезда, не взяв зонта, в своем пальто, которое уже через пять минут намокло и стало тяжелым, как мокрая собачья шерсть.

Такси я ловил долго. Водители проезжали мимо, видя мою шатающуюся фигуру и грязные полы пальто. Наконец, старая «Киа» притормозила.

— В промзону. Северный проезд, двенадцать, — я высыпал на переднее сиденье горсть мелочи и пару смятых пятисоток — это было всё, что я смог вытрясти из копилки Антона в его комнате.

Водитель, пожилой мужик с усталыми глазами, посмотрел на меня с нескрываемым презрением.
— Выпил бы ты дома, парень. Куда тебя несет в такую темень?

— К жене мне надо, — буркнул я, откидываясь на сиденье. — Жизнь чинить.

Мы ехали сквозь серые кварталы, мимо витрин, где на плакатах смеялись счастливые люди. Я ненавидел их. Ненавидел этот город, Стоцкого, Настю. Весь мир казался мне огромным, плохо отреставрированным комодом, который начал разваливаться от первого же сквозняка.

Когда мы подъехали к участку №12, я не узнал место. Мастерская больше не выглядела как заброшенный сарай. Вокруг стоял новый забор, светили мощные прожекторы, а у ворот дежурила машина охраны.