Развод: Прощай, Облезлый Лев

ГЛава 32 (Лев)

от лица Льва

Сырость пробиралась под кожу, вытесняя остатки сонного тепла. Я открыл глаза и несколько секунд тупо смотрел в потолок, где в углу расплывалось жёлтое пятно от старой протечки, напоминающее очертаниями материк, на котором я никогда не побываю. В этой бетонной коробке на окраине города время не текло — оно застаивалось, превращаясь в липкую жижу, пропитанную запахом дешёвого табака и безнадёги.

Я сел на диване. Старая пружина с готовностью вонзилась мне в ребро, привычно напоминая о моём нынешнем статусе. Пол года. Полгода я жил в этом «предбаннике ада», глядя из окна на серые трубы ТЭЦ, которые изрыгали в небо плотный, жирный дым. Мой новый пейзаж вместо панорамного вида на залив и огни элитного центра.

На тумбочке валялась пачка сигарет и уведомление о задолженности за аренду. Я потянулся за зажигалкой, и мои руки привычно задрожали. Я смотрел на свои пальцы — обветренные, с обломанными ногтями и сероватой кожей. Раньше эти руки подписывали контракты на миллионы и выбирали галстуки от «Hermès». Теперь они едва могли удержать окурок.

— Чёрт… — хрипло выдохнул я. Собственный голос показался мне чужим, надтреснутым.

Я вспомнил вчерашний вечер. Своё позорное стояние у дверей особняка на Большой Морской. Я ведь действительно надеялся, что если она увидит меня — такого помятого, несчастного, «осознавшего» — её сердце дрогнет. Она же Регина. Моя Регина, которая всегда прощала, всегда понимала, всегда заваривала этот чёртов чай с чабрецом, когда я приходил домой с очередной «победой».

Но из особняка вышла Звягинцева. Женщина с глазами из холодного обсидиана, которая назвала меня «мусором». Она даже не удостоила меня гневом. Гнев — это всё ещё чувство. Скука — вот что я увидел в её взгляде. Я стал для неё дефектной деталью, которую мастер просто заменяет новой и выбрасывает в контейнер.

Я встал и побрёл на кухню. Она была крошечной, заставленной грязной посудой и пакетами из-под еды на вынос. В раковине кисли остатки вчерашних макарон.

В животе заурчало. Холодная пустота требовала заполнения. Я открыл холодильник — там сиротливо жались два яйца и кусок заветренного хлеба.

Я включил старую электрическую плитку. Она зашипела, запахло горелой пылью. Я никогда не задумывался, как работает эта штука. В моей прошлой жизни завтрак возникал на столе сам собой, как природное явление. Омлет с трюфельным маслом, свежевыжатый сок, горячие тосты… Регина знала, какую степень прожарки я люблю. Она знала температуру моего кофе.

Я разбил яйца о край щербатой сковороды. Скорлупа попала внутрь, я попытался выловить её пальцами, обжёгся и чертыхнулся.

— Да чтоб тебя!

Плитка внезапно затрещала, выдав сноп искр. Я отшатнулся. Яичница начала гореть мгновенно, превращаясь в чёрную, резиновую подошву, намертво прилипающую к металлу. Едкий дым заполнил кухню, вышибая слёзы. Я схватил полотенце, пытаясь сбить пламя, которого не было, и только размазал сажу по стене.

Я выключил это дьявольское устройство и бессильно опустился на табурет. Я смотрел на обугленное месиво в сковородке и понимал: это и есть я. Регина была тем самым клеем, тем самым лаком, который держал мою структуру. Без неё я оказался просто набором плохо подогнанных досок, которые рассохлись и начали гнить при первом же дожде.

Я — бытовой инвалид. Я — социальный труп.

Стоцкий постарался на славу. Его аудит выпотрошил мою репутацию, как старую подушку. Когда в профессиональной среде узнали, что «Мастерская Ворошилова» держалась на патентах жены, а сам «гениальный менеджер» выводил деньги на счета малолетней любовницы, передо мной закрылись все двери. Мне не предложили даже место начальника склада. Моё имя стало синонимом токсичности.

В дверь резко, требовательно постучали. Я вздрогнул. Коллекторы? Приставы? Или Диана Стоцкая пришла требовать свою долю мести?

Я открыл дверь. На пороге стоял мужчина в кожаной куртке, с наглым лицом и взглядом человека, который привык брать своё.

Антон Редькин. Тот самый «специалист по проблемам», которого я сам когда-то нанял. Любовник моей Насти.

Он окинул мою квартиру презрительным взглядом и усмехнулся, не вынимая зубочистки изо рта.
— Ну и конура у тебя, Ворошилов. А пах так, будто ты как минимум арабский шейх.

— Что тебе нужно, Редькин? У меня нет денег, — я попытался закрыть дверь, но он выставил ногу в грязном ботинке.

— Остынь, «папик». Я не за долгами. Пришёл новостью поделиться. Настя родила сегодня ночью. Пацан. Пятьдесят два сантиметра. Назвали Львом.

Моё сердце пропустило удар.
— Львом?

— Ага. В честь главного спонсора нашего семейного счастья, — Редькин оскалился в улыбке. — Колье твоё «изумрудное» мы удачно заложили. На первый взнос за нормальную квартиру хватило. Настя просила передать «спасибо». Сказала, что ты был самым выгодным её проектом.

Он вытащил из кармана бумажку и швырнул её мне под ноги.
— Это отказ от алиментов. Нам твои копейки не нужны, да и нервы дороже. Живи, радуйся. Если сможешь.

Он развернулся и пошёл вниз по лестнице, насвистывая какой-то пошлый мотивчик.

Я стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и смотрел на листок бумаги, лежащий на грязном линолеуме. Отказ. Они отказались от меня даже как от источника проблем. Я не был нужен им даже как враг — просто отработанный шлак, из которого выжали всё золото и выбросили в сточную канаву.

Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, я поднял бумагу. Пальцы оставили на ней серые отпечатки сажи. «Лев Антонович Редькин». Моё имя на чужом ребёнке. Какая изысканная, почти реставраторская месть.

Я закрыл дверь и запер её на все замки. Словно это могло защитить меня от реальности, которая уже прогрызла все стены.

Ноги привели меня в прихожую. Там, на обувной полке, лежал свежий номер «Империи стиля», который почтальон, видимо, засунул в щель двери. На глянцевой обложке сияла Регина.