Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 33

Воздух в Л’Иль-сюр-ла-Сорг был густым, как старое вино, и пах так, будто кто-то только что разбил флакон лавандового масла прямо на разогретые солнцем камни мостовой. Здесь, в маленькой французской «Венеции», время не просто замедлялось — оно превращалось в послушный материал, из которого можно было вылепить любую реальность.

Я стояла на выгнутом каменном мостике, глядя, как лопасти старого деревянного колеса мерно зачерпывают зеленую воду канала. На мне был тот самый льняной костюм песочного цвета, который Лилия выбрала для обложки «Империи стиля». Ткань была прохладной, мягкой и совершенно не стесняла движений. Впервые за двадцать лет я не чувствовала себя затянутой в корсет чужих ожиданий. Моё каре подрагивало на легком ветру, и я ловила себя на мысли, что мне нравится этот щекочущий холод на затылке.

— О чем ты думаешь? — голос Арчибальда прозвучал совсем рядом.

Он подошел бесшумно. На нем была простая белая рубашка с закатанными рукавами и светлые чиносы. Без своих официальных доспехов Стоцкий выглядел моложе, но его взгляд — цепкий, сканирующий — оставался взглядом человека, который привык видеть суть вещей за любыми декорациями.

— О том, что дерево этого колеса проживет еще сто лет, потому что оно на своем месте, — я повернулась к нему, поправляя солнечные очки. — А я только сейчас начинаю понимать, где моё.

Арчибальд улыбнулся — не той вежливой улыбкой для приемов, а открыто и почти весело.
— Твоё место там, где ты решаешь его занять, Регина. Идем. Рынок уже открыт, а я обещал тебе охоту.

Рынок антиквариата в Провансе — это не магазин. Это живой лабиринт, где среди груд ржавого железа, выцветших гобеленов и битых тарелок прячутся призраки прошлого. Мы шли мимо прилавков, и я чувствовала, как во мне просыпается тот самый азарт, который когда-то заставлял меня проводить ночи в дедовской мастерской.

Арчибальд не вел меня за собой. Он шел на полшага позади, давая мне возможность самой выбирать направление. Это было так непривычно после Льва, который всегда тащил меня в «нужные» галереи к «правильным» людям. Здесь Арчи был моим соратником, а не проводником.

У одного из дальних прилавков, заваленного старинными инструментами, я замерла. Мой взгляд выхватил небольшую рубанок-зензубель с клеймом, которое я узнала бы из тысячи.

Я протянула руку и коснулась потемневшего от времени металла.
— Это сталь конца девятнадцатого века, — прошептала я, чувствуя холод инструмента. — Ручная ковка.

Пожилой француз в потертом берете, сидевший за прилавком, внимательно наблюдал за моими движениями. Он не спешил предлагать товар. Он ждал.

— Вы мастер, мадам? — спросил он на певучем французском.

Я ответила на его родном языке, удивляясь собственной уверенности:
— Я реставратор. И я знаю это клеймо. Это мастерская Дюпре из Лиона. Мой дед заказывал у них инструменты.

Старик медленно поднялся, поправляя очки. Он подошел ближе и посмотрел на мои руки — на пальцы, которые привычно и точно легли на рукоять рубанка.
— Дюпре? — он прищурился. — Только три человека в этом году назвали это имя правильно. Но только вы, мадам, коснулись его так, будто здороваетесь со старым другом. Как ваше имя?

— Регина Звягинцева.

Старик замер. Он долго смотрел на меня, а потом его лицо осветилось узнаванием.
— Звягинцева? Тот самый петербургский мастер, который восстанавливал кабинет в Гатчине в девяностые? Павел Звягинцев был вашим…?

— Моим дедом, — я почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

Француз всплеснул руками и что-то быстро заговорил своим помощникам. Через минуту вокруг нас собралась небольшая толпа коллег-антикваров. Они перешептывались, глядя на меня с таким почтением, будто перед ними стояла наследница королевского престола.

— Мадам Звягинцева! Какая честь! — старик схватил мою руку и почтительно поцеловал её. — Мы слышали о вашем Доме. Месье Дюран рассказывал о секретере Ризенера. Говорят, это было чудо.

Я посмотрела на Арчибальда. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. В его глазах светилась такая гордость, что мне стало жарко. Он не пытался вклиниться в этот триумф. Он просто наслаждался тем, как мир признает мою ценность без всяких посредников.

— Ты видишь? — прошептал он, когда мы наконец смогли вежливо откланяться и уйти вглубь рынка. — Фамилия Ворошилова была для тебя тесной обувью, Реджи. Ты из неё выросла. Имя Звягинцевой — это твой истинный масштаб.

Мы забрели в самую старую часть лавок, где вещи не были выставлены напоказ, а грудились в пыльных углах, ожидая своего часа. В глубине одной из таких лачуг, под слоем старых газет, я заметила нечто темное.

Я подошла и осторожно откинула бумагу.
Это была шкатулка. Семнадцатый век. Черное дерево, инкрустированное панцирем черепахи и тончайшими нитями латуни. Техника Андре-Шарля Буля. Но состояние было катастрофическим: латунь почернела и отслоилась, панцирь местами потрескался, а крышка была разбита на две части.

— Хлам, — бросил Арчибальд, подходя ближе. — Её уже не спасти, дерево рассохлось в пыль.

— Нет, — я опустилась на колени прямо на пыльный пол, не заботясь о своем светлом костюме. — Посмотри сюда, Арчи. Видишь этот узор? Это не просто орнамент. Это история женщины, которая её хранила. Здесь внутри… я чувствую это.

Я начала торговаться с владельцем лавки. Мы спорили десять минут. Арчибальд молча наблюдал, как я использую профессиональные термины, указывая на скрытые дефекты, чтобы сбить цену. В итоге я забрала шкатулку за бесценок.

Стоцкий подхватил тяжелую коробку и посмотрел на меня с нескрываемым восхищением.
— Ты только что совершила профессиональное ограбление, партнер.
— Я просто спасла её, — я улыбнулась, отряхивая колени. — Эта вещь — как я сама полгода назад. Разбитая, грязная, ненужная. Но под этим слоем копоти — шедевр.

Мы вышли к каналу и сели за маленький столик в кафе «Le Jardin de Quai». Солнце играло на поверхности воды, отражаясь в бокалах с ледяным розовым вином. Официант принес свежий багет и тарелку с местным козьим сыром, посыпанным травами.